Блог священника Виктора Никишова

Эта поездка замышлялась как тихое семейное действо — впервые в нашем роду, чтобы собрались все, без исключений, до единого. Такой полноты состава наша семья в дальних поездках ещё не знала. В последний раз всей семьей мы куда-то ездили, когда нас было ещё гораздо меньше. А за год до того мне довелось служить в Троице-Сергиевой Лавре, в паломничестве. И за той Литургией, среди лаврских священников, стоял иерей Георгий — из самого Тбилиси. Мы тогда перекинулись парой слов, обменялись номерами, и на том наше общение сошло на нет. Лишь изредка, с трудом продираясь сквозь языковую глухоту, поздравляли друг друга с праздниками — по-русски, но отец Георгий говорит на нем слабо, поэтому каждый понимал ровно столько, сколько позволяла добрая воля. (Да, в Лавре он служил на своём родном языке — и это было красиво, хотя и незнакомо.) И вот, уже собираясь в путь, я робко спросил его: что есть вокруг того города, где мы остановимся в Грузии, достойного взгляда? И можно ли где-нибудь причаститься, не привлекая к себе особого внимания? Отец Георгий ответил кратко: уточнил даты, место, и попросил лишь напомнить о себе по приезде. И всё. А когда мы ступили на грузинскую землю, я послал ему весточку: мы здесь. И началось. Священник примчался на своём микроавтобусике, словно ветер, загрузил нас в него и погнал по горам — так, что днище скрипело по перевалам, а колёса на невообразимо узких пятачках выписывали лихие пируэты. Сам он при этом без устали говорил по телефону, отвечал на звонки и развлекал нас грузинскими песнями, отбивая ритм по рулю, будто по аджарскому барабану. Нас возили по монастырям. Там нас встречали игумены и представляли нас так, словно мы — самые важные гости, каких Грузия видела за последние десятилетия. Как выяснилось позже, эти обители были наглухо закрыты для паломников — и только для нас распахивались двери. Нам давали хлеб, ещё тёплый из пекарни, показывали святыни, рассказывали историю на русском, ломаном и щедром, где половину слов приходилось угадывать сердцем, а не слухом. В одном монастыре настоятелем оказался отец Сергий (Гоголь), который был единственным монахом в этом монастыре. С совершенно русским лицом и безупречным русским языком. Но нет, он был грузином. Русским грузином с украинскими корнями. Я не решился уточнить, как это вмещается в одну душу. Зато выяснилось, что в юности он играл в водное поло и бывал на соревнованиях в Минске — и потому он тут же нашёл общий язык с моим старшим сыном. На Преображение, рано утром, нас буквально выкрали из дома и увезли в крошечный храм на службу. Праздник кипел молодыми лицами и детьми — храм был забит под завязку. Грузинского я, конечно, не знаю, и свои возгласы произносил по-церковнославянски. Хор в ответ вздрагивал — слегка заметно, но испуганно. Однако Литургия у нас одна на всех, и когда что поётся или возглашается — понятно без перевода, по самому движению времени и логике. А потом нас усадили на почётное место за длинный стол, где вперемешку сидели священники и прихожане. Каждые пять минут поднимался один мужчина и что-то говорил. Чуть поодаль вставал другой — слушал и коротко добавлял. Нам пояснили: это грузинская традиция — тамада. Слово знакомое, но смысл чуть-чуть иной, не такой, как вкладывается у нас на свадебных торжествах. Первый говорил негромко с бокалом в руках: за что мы поднимаем бокалы, какие пожелания и благословения произносим. А второй — представитель того края стола, где из-за шума тамаду уже почти не слышно, — он стоя внимал и тут же пересказывал соседям. Вот так это и выглядело: один во главе стола вставал, второй на другом конце стоял с бокалом и внимательно слушал. Остальные галдели и общались о своем. Потом вставали все мужчины и выпивали стоя. Женщинам можно было сидеть. И никто не следил, кто и сколько отпил, не наливал через силу. Только стакан неустанно наполнялся лёгким белым вином — от него даже не пьянели, оно было прозрачным, как воздух. День был постный, но стол ломился от яств. Глаза разбегались от этой щедрости, и всё время приносили новое.