Политген

#Городкошекиворон Особняк После пожара особняк Миллера выглядел так, будто Петербург наконец решил показать, что находится у него внутри. Внутри оказался чёрный воздух. Я.Р. остановился у ограждения. Пахло мокрой гарью. На асфальте лежали штукатурка, доски, кусок карниза. Несколько дней назад всё это называлось архитектурой. На ограждении висела табличка: ОБЪЕКТ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ. ОХРАНЯЕТСЯ...Я.Р. почему-то прочитал как СОХРАНЯЕТСЯ. У Петербурга иногда было сложное чувство юмора. Рядом стоял старик в сером пальто. Пальто было не очень старым. Старик — очень. — Миллера жалко, — сказал Я.Р. Старик повернулся. — Газпромовского? — Особняк. — А. Я уж подумал, с «Зенитом» что-нибудь. Они посмотрели на почерневший фасад. — Этого тоже жалко, — сказал старик. — Восстановят. — Тогда другой будет. — Почему? — Этот-то сгорел. Аргумент был исчерпывающий. Рядом остановилась женщина с телефоном. Несколько секунд выбирала ракурс. — А до пожара красивый был…— протянула она. — Был, — сказал старик. Женщина сфотографировала то, чего уже не было, и пошла дальше. До пожара особняку понадобилось больше ста пятидесяти лет, чтобы стать памятником. Чтобы стать достопримечательностью – два дня. Он явно считал себя главным. Стоишь столько времени напротив Исаакия. Вокруг меняются люди, государства, машины, деньги. А ты стоишь. Очень удобная философия, если ты дом. — Я его лет семьдесят помню, — сказал старик. — Особняк? — Себя рядом с ним. Когда-то ходил здесь на работу. Потом встречал здесь будущую жену. Однажды разбил бутылку водки. Два двадцать стоила. Кажется. Или это потом. Из всех воспоминаний особняк сохранил ему бутылку водки. — А потом? — Потом жили. Этого оказалось достаточно. — Я думал, он надёжнее меня, — сказал старик. — Он тоже так думал. — У домов самомнение будь здоров. За ограждением рабочий поднял новую доску. На фоне почерневшей стены она выглядела неприлично молодой. — Уже лечение началось, — сказал старик. — Пересадка органов. — Главное, чтобы пациент потом себя узнал. Через площадь стоял Исаакий. — Выбоины на колоннах видели? — спросил старик. — Конечно. — Я маленьким думал, камень такой. Отец потом рассказал про войну. На колоннах сохранились следы осколков времён блокады. — Могли ведь заделать. — Могли. — А оставили. Правильно. Он подумал. — Хотя, может, денег не хватило. Так стало лучше. Исаакий пережил войны, революции, артобстрелы и несколько способов продажи билетов. Особняк напротив только что получил свои отметины. Город вообще похож на странный архив. Одни документы хранятся в папках. Другие — в камне. — Дома тоже стареют, — сказал Я.Р. — Конечно. — Но делают вид, что нет. — Как люди. Они замолчали. Особняк десятилетиями видел этого человека молодым. Потом с девушкой. Потом с женой. Потом одного. Дому, наверное, казалось, что так устроен мир. Люди меняются. Дом остаётся. А первого октября время перепутало адрес. — Знаете, что неприятно? — сказал старик. — Сначала уходят те, кто помнил тебя молодым. Потом исчезает то, что тебя молодым видело. Он не стал исправлять фразу шуткой. Я.Р. тоже. — Восстановят, — повторил Я.Р. — Конечно. — Может, будет как раньше. Старик посмотрел на него. — Раньше уже было. И пошёл в сторону Почтамтской. Через минуту его закрыла экскурсионная группа. Ещё через минуту Я.Р. уже не мог понять, где он. Особняк пока оставался. Табличку качало ветром. За ней чернели стены. Напротив стен стоял Исаакий со своими старыми выбоинами. Я.Р. подумал, что особняк впервые за долгое время смотрит на собор без высокомерия. Теперь им было о чём поговорить. Начинался дождь. Петербург продолжал сохраняться.