Политген

Давайте поразмышляем без эмоций о происходящем. К тому же, дата обязывает. Глобальная экономика входит в фазу долговой дефляции, которая будет определять повестку до конца десятилетия. Структурные проблемы накапливались в еврозоне и США на протяжении последних 20 ле: рост социальных обязательств, раздутые балансы центробанков, деиндустриализация. В условиях честной ценовой конкуренции западные экономики объективно уступают азиатским и ресурсным. Их единственное долгосрочное преимущество – статус резервных валют и военно-политическая гегемония – перестаёт быть абсолютным. Старая архитектура, выстроенная после 1945 года, исчерпала ресурс адаптации. Новая будет создаваться не переговорами, а через принуждение и передел зон влияния. В этом переходе страны будут оцениваться не по темпам роста, а по глубине падения. Россия подходила к этому периоду с одним из самых низких уровней государственного долга в мире, устойчивой политической системой и избытком дешёвых ресурсов. С точки зрения макроэкономической устойчивости это создавало предпосылки для использования глобальной турбулентности в качестве окна возможностей. Однако это окно было закрыто извне. Военный конфликт в Украине и последовавший санкционный режим выполнили функцию превентивного подавления российского потенциала. С точки зрения геоэкономики, цель этих мер – уничтожение конкурентных преимуществ страны, которая могла бы занять освобождающиеся ниши в момент распада прежней системы. Максимальная задача – институциональный коллапс, ведь в условиях экономической турбулентности все крупные игроки будут стремиться экспортировать нестабильность вовне и минимизировать её внутри. Рост социального недовольства неизбежен. Выживут те режимы, которые смогут обеспечить физическую безопасность и жёсткий контроль над внутренней средой. Это не идеологический выбор, а функциональное требование периода распада. Именно в этом контексте следует рассматривать трансформацию цифрового пространства. К 2027–2028 годам все крупные режимы, как «демократии» так и «автократии» завершат переход к модели секторального интернета с обязательной идентификацией пользователей. Этот процесс идёт синхронно, хотя в публичном дискурсе его называют по-разному: «цифровая безопасность», «борьба с деструктивным контентом», «защита детей» или «суверенитет». Суть едина. Россия движется по тому же пути, но с иной технологической базой. Функции национального цифрового ID, вероятно, должен выполнить мессенджер MAX, хотя думаю, что единого мнения пока нет. Решение ФАС разрешить рекламу в Telegram и YouTube до конца 2026 года – тактическая пауза. К 2027 году российская модель перестанет быть исключением и станет частью глобального тренда. Фактически мир отказывается от модели, где цифровое пространство регулировали частные корпорации (запрещенная в РФ Meta, Google, Telegram, X, в свое время Yandex у нас), зарегистрированные в одной юрисдикции, но влияющие на все остальные. Это был режим корпоративного суверенитета, при котором правительства оказались отстранены от регулирования ключевой инфраструктуры. Переход к государственной идентификации означает восстановление политического суверенитета над цифровой средой. Смена субъекта контроля – от корпораций (подотчётных акционерам) к государствам (подотчётным – в теории – гражданам) – не является однозначным ухудшением. При этом сохраняются риски злоупотреблений, но альтернатива – власть корпораций без легитимной связи с обществом – также не может считаться свободой. Свободный интернет в классическом понимании заканчивается. 2026–2028 годы станут формальным завершением этого цикла. Происходящее есть синхронный ответ всех крупных игроков на системный кризис управления. Для граждан это переход от анонимного хаоса к предсказуемой среде с чёткими правилами. Для государств – завершение эпохи, когда ключевая инфраструктура находилась вне их контроля. Какой из двух вариантов оставляет больше пространства для защиты прав и свобод обычного человека, вопрос дискуссионный. Но сам выбор будет сделан в пользу государства всеми без исключения крупными игроками.