«8 (ВОСЕМЬ)»/ Реж. СЕРГЕЙ ЧЕХОВ/ Театр на Таганке Сходила поностальгировать на спектакль Сергея Чехова. Когда-то мне было очень интересно наблюдать за его творчеством: концептуальным, холодным, с жесткими конструкциями. Спектаклю, кстати, уже восемь лет. Идет он нечасто. Но то, что перед нами уже ветеран, понимаешь не по степени сценического износа, а по степени его концептуальности. Смотришь и думаешь: время концепций, время попыток упорядочить хаос прошло, попытки его разобрать на винтики и проанализировать стали тщетны. Остался лишь хаос. Примерно тот, с которым работают Шерешевский и Федоров — пожалуй, самые востребованные сегодня режиссеры. Режиссеры своего времени. Так вот Чехов, тот, что Сергей, в инсценировке «Бесов» Достоевского выстроил собственную систему персонажей. Он взял центральные фигуры романа и повесил на каждого ярлык с одним из условных пороков. Условных — потому что некоторые режиссер все же переиначил. Нет среди них, например, алчности. Вместо нее — зависть. Что интересно, зависть отдана Верховенскому (Антон Ануров). И когда он произносит свой монолог, собранный из реплик романа, никаких сомнений не остается: он завидует Ставрогину. Его статусу, уму, внешности, тому блестящему будущему, которое сам же ему и пророчит. У каждого героя-порока свой выход. Они, как ожившие призраки, по одному являются на разговор со Ставрогиным. Все остальное время стоят с мешками на головах, как приготовленные к повешению. На этих мешках и красуются надписи на латыни, обозначающие порок, за который каждый обречен на вечные муки. Шатов (Никита Лучихин) — за гнев, который он испытывает к Ставрогину. Варвара Петровна, мать Ставрогина (Галина Володина), — за тщеславие, за свою слепую веру в величие сына. Шатова (Антонина Комиссарова) — за похоть, еженочные хождения к Ставрогину. Кириллов (Кирилл Янчевский) — за гордыню: он возомнил себя равным Богу. Хромоножка Лебядкина (Марфа Кольцова)— за уныние. И это, наверное, самый притянутый из всех пороков: ее помешательство с конвульсивными выкриками про Гришку Отрепьева, который ей то ли чудится, то ли в нее саму вселяется, слишком уж контрастирует с безразличием, которое подразумевает уныние. А вот тоска Лизы Тушиной выражена куда отчетливее. От глубокой тоски, внутренней пустоты и безысходности она отдается Ставрогину, раздевается и исписывает свое тело словами из предсмертной записки Николая. Самому Николаю Ставрогину (Филипп Котов) достается чревоугодие. И Чехов не сваливает на него одного все смертные грехи, не делает его единственным тираном, но и жертвой не делает. Ставрогин лишь тот, кто поднял пороки со дна человеческих душ, показал каждому его худшую часть, а потом проглотил всех, не прожевывая, как крокодил солнце. А когда есть стало нечего — умер. Остались лишь тьма, помноженная на свалившуюся набок восьмерку — бесконечность. #рецензия@plokho