Stoff

Зигмунд Фрейд страдал от того, что не мог пойти на компромисс с собственным сомнением. В средней и дальней перспективе оно всегда оказывалось сильнее. И это особенно примечательно потому, что когда-то он влез во всю эту игру в общем-то по меркантильным причинам: как Фрейд много раз прямо признавался, для обеспечения семейной жизни с молодой женой требовалось расширение врачебной практики. Как-то я уже приводил здесь милый отрывок из его письма: «Маленькая Принцесса, моя маленькая Принцесса. О, как это будет прекрасно! Я приеду с деньгами… Потом я отправлюсь в Париж, стану великим учёным и вернусь в Вену с большим, просто огромным ореолом над головой, мы тотчас же поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных!» Потом, уже соприкоснувшись с неизвестным, Фрейд, как образцовый викторианский ученый, мечтал о построении полной, совершенной, герметичной системы, которая это неизвестное если не подчинит, то максимально картографирует. Но, несмотря на все восторги и уверения своих учеников, Фрейду хватило честности так и не позволить себе поверить, что он достиг её. Хотя и были периоды, когда он был очень близок к этой уверенности. Что бы ни происходило — стремительный рост популярности, споры фанатов и ненавистников, бюрократические склоки, соперничество учеников, войны, преследования, мучительная болезнь — Фрейду удавалось не закрывать глаза на противоречия. Как бы его не пугали и не искушали, он оставался ученым и оставался философом. До последних своих дней этот человек искал пустоты и разрывы в созданном им дискурсе более въедливо, чем кто-либо. Это хорошо видно в его поздних текстах. И в этом смысле по панковости, революционности и постмодернистскости он многократно превосходит и Юнга, и Гросса. Фрейду хватало мудрости и мужества жить и умереть в зыбкости, которую он так когда-то ненавидел. Он приучил себя к отказу от надежды на то, что эту зыбкость когда-либо получится усмирить. И именно к этому знанию — зиянию разрыва — он вновь и вновь возвращал своих учеников. #Fetzen