Stoff

Мне снилось, что я где-то наедине с ... Помню, как целую щеку, ее волосы щекочут мой нос. Удивительным было то, что любое мое касание отзывалось ощущением касания на собственным же теле. Я гладил ее плечо и чувствовал, как кто-то касается моего плеча. Целовал и чувствовал чужие губы: не взаимность, а зеркальность, невозможная наяву. Был собой и был ей — в этом не было никакого противоречия, как нет его в Троице. Время от времени я почти просыпался, оказывался на грани сна, проводил рукой по своей спине и это касание отзывалось ее касанием, которое я ощущал, уже провалившись в сон. Я скользил по самой грани сна и яви, будто летя над водой, то уходя в глубину, то вновь взлетая. В «Толковании сновидений» Фрейд, тогда еще не использовавший понятие «нарциссизм», писал об особом «эгоизме» сновидения. Вся его сцена заполнена представлением Желания субъекта. Но это совершенно особый эгоизм: эгоизм без Эго, без Я. Я возникает в сновидении только постфактум, когда, уже после пробуждения, сновидец реконструирует то, что увидел, в качестве истории, текста. В самом же сновидении нет картезианского cogito, нет Эго: оно рассеяно на мириады фрагментов, оно везде и негде одновременно. Есть лишь взгляд. Сновидение выставляет напоказ и оно же смотрит. И порой от этого взгляда так больно, что нас выбрасывает в явь. Реальность побеждает: после пробуждения пережитое во сне подчиняется логике и укладывается в привычные оппозиции (например, Я — другой, внутреннее — внешнее), превращается в историю. Субъект cogito празднует триумф над субъектом Желания. Но некоторые сновидения — как, например, вышеописанное — настолько интенсивны и специфичны, что их невозможно реконструировать, не нарушив закон исключенного третьего — один из базовых законов, структурирующих реальность как знаковую систему. Даже подвергнутые реконструкции, кастрированные до текста, такие сны отсылают к неименуемому, что лежит по ту ее сторону. #Entwurf #Фрейд