Острог

Как-то мы обозначали ключевую линию противостояния в рамках СВО между адептами хонтологичной России и государственниками. Сегодня эта линия яснее проявляет свое религиозное содержание, во всяком случае со стороны Хонтороссии. Недавние бодалки насчет фигуры Стрелкова, начатые Даниилом Туленковым - это собственно борьба за божество и целостность религиозной конструкции. Религиозной не в смысле идеологической, а в смысле духовной связи. Фигура Стрелкова представляет собой фигуру частного божества в рамках хонтологичной картины мира. Человек преодолел привычные рамках и сделал возможной, материальной прямую борьбу за воплощение в жизнь идола Величия. В этом плане неслучайно, что биография Стрелкова сочетает в себе как советско-гбшные, так и имперские черты идентичности. Стрелков (в том числе благодаря посадке) обращается в молодого частного божка, через которого проходит собственно религиозная коммуникация. Говоря секулярным языком -перекачка энергии в эгрегор для напитывания ей сущностей, стоящих за идолической инфраструктурой. Даниил Туленков говорит по возможность наживаться на войне со стороны адептов культа, но кешфлоу здесь - вторичный поток, сопровождающий собственно главное содержание культа: постоянный генезис мучений людей, в том числе обусловленных осознанием жертвами того, что их предали. Механика, которую некогда обрисовал Дени Баксан в своей легендарной запрещенной книге, сегодня работает по тем же принципам. Энергия же от мучений людей - не пельмени, ей невозможно набить некий аналог желудка. Поэтому адептам культу Величия и частного культа Стрелкова не нужна победа- им нужно продолжение войны. Характерна формулировка одного из стрелкоборцев: "мирный выход из войны на наших условиях считаю скорее благом". Для автора сам факт выхода из войны это "скорее" благо, уступка. Не осознавая того, люди культа Величия заинтересованы исключительно в продолжении работы по выработке человеческих мучений. Из чего складывается неожиданный вывод: бенефициарами победы России в СВО (и следовательно завершения мероприятия), какое бы содержание в это ни вкладывать (хоть бы и "сохранили государство и армию"), могут быть государственники и в принципе не могут быть адепты системы частных культов, сосредоточенных вокруг идола Величия (в том числе и культа Стрелкова).

Пониманию сути событий 1985-1993 годов сильно мешает железобетонная глыба конструкции "сменились вывески, ничего не поменялось" - хотя казалось бы, очевидно, что поменялось почти все. Одной из основ этой глыбы выступает утверждение, что идейные борцы с партией ничего не добились и не взяли власть, а взяли власть люди из номенклатуры. Если сильно утрировать, это в какой-то мере так. Но, как и всегда, за хлестким пропагандистским говором кроется сложность, до которой мало у кого получается допетрить. Начнем сразу с биографий. Виталий Петрович Муха занял должность второго секретаря Новосибирского обкома в декабре 1988-го - на седьмой год своего директорства над гигантским Сибсельмашем. На момент занятия первой освобожденной партийной долности ему шел пятьдесят третий год. Виктор Мельхиорович Кресс стал первым секретарем Первомайского райкома в 87 году, в свои 39. До того он сделал вполне неплохую карьеру агронома и руководителя в сельском хозяйстве, на свою первую освобожденную партийную должность пришел с позиции зампредседателя Агропромышленного комитета Томской области по производству. Оба стали своеобразными патриархами своих регионов. Оба имели депутатский стаж, оба выигрывали губернаторские выборы в 90-х (а Кресс успел еще и в 2003-м). Муха честно проиграл выборы 2000 года и ушел на покой, а Кресс после ухода с губернаторской должности засел в Совете Федерации и сенаторствует до сих пор. Но, собственно, главное: оба они пришли в партийную номенклатуру по перестроечному призыву, незадолго до разрушения партийной вертикали и перехода власти в руки Советов народных депутатов. Оба к моменту партийного призыва уже состоялись как руководители и особой нужды в политической карьере не испытывали. Они оказались новым вином, влитым в ветхие мехи: и состоялись политически после того, как эти ветхие мехи ушли в небытие. Кресс и Муха не имели отношения к условному дипстейту, глубинным аппаратным связям и праздничным родословным. Зато имели множество собратьев: Горбачев вскоре после своего избрания генсеком провел чистку, и в партию вошли тысячи способных людей, вполне себе состоявшихся в своих базовых компетенциях. Эти люди дозрели до политики без партии и в немалом числе состоялись как политики и в целом руководители после партии. На их фоне тезис "сменились только вывески" выглядит бледно или меняет содержание: внутри советского общества вызрели силы, поменявшие социальное пространство и собственно сменившие вывески.

Николай Кононов пишет докфикшен, воссоздавая по обрывкам доступных сведений судьбу Сергея Соловьева. Он активно использует воображение, и лучшую находку, с этим связанную ,мы видим с первых страниц романа: главный герой разговаривает накануне своего выпуска из техникума не с кем иными как с Константином Павловичем Воскобойником. Разговор этот сначала даже не о политике: Воскобойник пытается уговорить Соловьева остаться преподавать в техникуме, а потом внезапно переходит к разговору об арестованном отце Сергея Дмитриевича. Этот разговор главный герой вспоминает в 1942 году, перед тем, как пойти записываться в РННА. И Соловьев действительно закончил Брасовский лесотехникум в 1940 году, и соответственно не мог не пересекаться с Воскобойником. Константин Павлович же некогда служил в войсках Комуча, а потом участвовал в Вакулинском восстании, что шло в Поволжье параллельно с Антоновским. Здесь самое время вспомнить метафору о водяных знаках программы Демпартии России, проявившихся в архитектуре нового российского государства. Между составлением этой программы и программы воскобойниковского "Витязя" от силы двенадцать лет. Обе они похожи между собой если не деталями, то неким общим смыслом. По большому счету, эти "водяные знаки" носят в себе не только идейный опыт участников Норильского восстания, но и в целом линию стремления человека к свободе, идущую собственно (фиксированно в данной истории) как минимум от Комуча - и через локотский опыт. Локотчане уделяли больше внимания экономике и земле, норильчане - свободе и отказу от насилия. Оба этих вектора близки друг другу. Возможно, им стоило оставаться рядом - но эмиграция и чудовищные этические выборы, поставленные русскому человеку Второй Мировой, задали разделение, проявившееся примерно к октябрю 1993. Демократическая линия дерусифицировалась буквально биологически; а национально-почвенная почему-то прошла подмену шовинизмом и поклонением образу Величия, каковые стали духовным движком событий последних пяти лет. Уродливость каждой отдельной формации обусловлена, возможна, онтологической их неполнотой. Может ли она быть восстановлена? Если да - то через возвращение к тому странному ночному разговору между Константином Павловичем и Сергеем Дмитриевичем.

Издашковые новости "Кровь павлина, рык льва" отредактирована, осталась финальная вычитка и собственно печать. Книга вышла крупной, раза в три больше среднего объема нашей медианы. Предзаказ закроем после оплаты тиража. Еще в Москве должно быть немного Варлордов, а на озоне есть нормально так зинов. Если еще не, будем благодарны за приобретение: в преддверие печати тиража лишний приток на издательский счет был бы совершенно не лишним.

Различение (discrimination): Требование разделять легитимные (комбатанты) и нелегитимные (нонкомбатанты) цели. В иррегулярных войнах Фоушин допускает исключения для государства из-за сложности идентификации врага. Обсудив лучшую часть книги перейдем к Уолцеру, которого автор этих строк искренне и беззаветно хейтит уже не первый десяток лет. Уолцер, ставший живым классиком, отличается от Фоушина в следующих вопросах: а) Уолцер сужает безусловное право на справедливую войну только до самообороны. б) Уолцер считает допустимым жертвовать солдатами в пользу гражданских, потому что одни на все это подписались, а вторых зачем-то нужно беречь в) обнуляет всю свою теорию истерическими выкладками про чрезвычайку, которая допускает возможность остаться справедливым, нарушив все правила пропорциональности и намерений, кинув нюк в гадских гадов, если они правда очень гадские гады. Вывод: 9/11 по Уолцеру это справедливая война для шейха бин Ладена В четвертой главе речь идет о Брайане Оренде, который уточняет теорию тем, что она касается только минимально справедливых государств. Асабии и другие варлордистские сборки без внимания к собственной легитимации, соответственно, справедливую войну вести в принципе не могут и вообще не сильно лучше варваров для греков. Заодно он включает в список допустимых целей все, что может принести вред, так что стрелять по гражданским со камерами/смартфонами ну оооочень справедливо, как и бомбить электростанции. Я про Югославию, а вы про что, товарищ Берия? Пятая глава уделена бешеной собаке Макмахану. Как и все борцы за все очень хорошее, он радикально выводит из списка хороших большую часть участников процесса. Усиливая критерии Оренда, он настаивает на том, что абсолютно все поступки несправедливой стороны уже преступны, никакого равенства комбатантов, признаваемого даже Уолцером, нет, убивать справедливых комбатантов преступно, а убивать несправедливых некомбатантов вообще можно. Опять же не будем тыкать пальцами, вы читаете этот текст на русском. Отличная книга, которую стоит прочитать каждому, кто считает для себя допустимым рассуждать о хороших и плохих войнах. Пацифистам привет, реалистам соболезную, встретимся все в Афгане - а где еще происходить финальной войне всех против всех?

Просим молитв о здравии р. Б. Евгении и р. Б. Геннадия

(document without text)

Ельцин создал государство РФ политически. Пользуясь авторитетом, своей властной энергией, способностью держать альянсы, он построил сеть долгих согласий среди основных политических субъектов (в число которых входили в том числе и трудовые коллективы) относительно порядка устройства и основного спектра идей, в которых центрируется общее благо. Победив, он построил новые организационные и правовые рамки, на них уже — более сложные политические конструкции, которые, так или иначе, несут государство РФ до сего дня. Но Ельцин не был демиургом. Это политическая машина, работавшая со всем, с чем можно было работать; что было, что к тому времени вызрело и вошло в полную силу. И прежде всего — это выстраданная русскими, и другими народами России, идея свободы совести, воли и труда. Кононов пишет от имени Сергея Соловьёва, что тезисы программы Демократической партии России, написанные в Горлаге в 53-м, «водяными знаками» проступили в основных законах возрождённой России. Но Соловьёв не один, кто вызрел к пониманию будущей России. Это понимание выковывалось разными людьми и в разных местах. Постепенно, пройдя соблазн сменовеховства и драматические изгибы выборов, предоставленных Второй мировой, эти идеи стали основной точкой согласия — и носители этих идей стали всё чаще и чаще сталкиваться друг с другом. В сущности, идея свободы подцепила Ельцина, когда вызрела в полную свою мощь. С этими идеями, выстрелившими в конце 80-х и ставшими основными столпами государства РФ, были согласны социальные страты, долго пребывавшие в андерграунде. Националисты различных наций; религиозные люди; дельцы. Предельно разные по духу, по целям, по характеру деятельности, они были в сущности чем-то цельным в своём тихом неприятии красного господства. Одни люди ценой своего здоровья выбивали право не носить номер на телогрейке; другие в спартанских условиях эмиграции вели упорную идеологическую работу; третьи работали изнутри красного государя — как, например, татарская номенклатура, дважды пробивавшая проект повышения статуса своей республики до союзной. Основные столпы новой России вызрели и были в полной мере выстраданы. Они стали точкой общего блага, которая уже вторым, если не третьим, поколением воспринимается как вещи, само собой разумеющиеся: человек свободен; человек может заниматься любым делом, и никто не вправе ему указывать; никто не имеет права, захватив государство, вбивать в головы людям очередные сверхценные идеи. И, в силу своего гражданства, мы призваны заботиться об этих ключевых точках согласия насчёт общего блага. Спорить об их природе и формах воплощения; бороться против пыток; обеспечивать честность политической жизни. В сегодняшней России такой посыл звучит глупо либо наивно — потому что мы оказались не на высоте своего призвания. Если смотреть духовно — то, возможно, СВО стала неизбежной вовсе не осенью 21-го года. Она стала неизбежной в момент совершения чего-то небольшого, но необратимо нарушившего равновесие. Когда журналист не стал заниматься бедой отдельного рейдеруемого бизнесмена; когда член УИКа согласился не смотреть пристально в сторону урн; когда человек в синем камуфляже сделал с этапником нечто более мерзкое, чем принято в колонии — и ему не поставили границ ни сослуживцы, ни калошированный блаткомитет.

Пока последнее на подумать из "Восстания" Николая Кононова

В принципе, наши вызовы и задачи сегодня - это просто работа над выводами из века двадцатого

Воскресновое на подумать

Есть популярное представление, что человек постоянно ко всему приспосабливается. Но помимо этого человек и сам постоянно приспосабливает под себя сначала психику, потом (совместно с другими) социальные нормы, а потом и природу мира, в котором живет. Потенциал человека как субъекта изменений, особенно социальных, предельно велик. Это хорошо видно, если (собственно снова) включать институциональную рамку. Складывается практика, потом стабилизируется, потом теоретизируется и после превращается в кросс-поколенческую норму. Хороший пример здесь — гендерные взаимоотношения. Вскоре после войны стали широко распространенными три разрозненных социальных явления. Прежде всего, с фронта пришло не так много мужчин. Значимая часть вернувшихся была покалечена — физически или духовно. Женщинам нужно было их беречь и брать на себя много новой работы. В то же время, годы поздней гуталинщины, советский двор становится крепко криминальным местом. Об этом собственно «Баллада о детстве» Высоцкого: просто будучи подростком, живущим в таком дворе, стать участником делюги было, возможно, легче, чем жителю советского двора года 89-го. Поэтому женщинам нужно было любой ценой уберечь своих сыновей от криминальной дороги. Вместе с этим год от года красная полития все более толерантно смотрела на возможность организации кэшфлоу посредством сбыта акцизного товара — и постепенно культура пития становилась все более и более нормативной. «Ирония судьбы», в которой нормальные мужики допиваются до того, что садятся в самолет не того человека, а ответственный руководитель ужирается до степени «моется в пальто», — это уже апофеоз скрытой пропаганды алкоголя как маркера мужской идентичности. Постепенно это породило устойчивое «как есть», в котором женщина несла на себе огромный объем обязанностей, а мужчина — и подрастающий, и зрелый — был как бы изначально лишен части субъектности и при этом привыкал пить, что ограничивало его волевой и умственный потенциал. Чуть позже проходит теоретизация — складывание дискурсов, обосновывающих такое положение дел. И социально, и научно, и биологически женщина выступала тянущей на себе всё спасительницей, а мужчина — заведомо инвалидным субъектом, как в известной статье «Берегите мужчин!». И вот, уже в рамках сложившегося и постоянно усложняющегося дискурса сложилась кросс-поколенческая социальная норма. Девочек приучают к самостоятельности и к тому, что мальчики — «ну такие»; мальчики приучаются к превосходящей роли женщины и к алкоголю, который делает их «ну, такими» уже надолго, часто необратимо. Это свойственно, конечно, не всем; работа социальных норм — штука диффузная. Но весьма и весьма многим. В итоге мы фиксируем, например, практику, которую проговаривает уважаемая Анна Кулешова: женщина отправляет мужа на СВО (ОТПРАВЛЯЕТ МУЖА), потому что статус вдовы лучше статуса разведёнки; и какой-либо этической проблемы, либо проблемы социальных взаимоотношений у нее в голове просто нет: потому что социальная норма несубъектности и «ну, таковости» мужа в ее среде обитания просто даже не обсуждается — настолько плотно укоренена. Изначальное простое совпадение во времени нескольких явлений породило социальный мир с долгими нормами. Полностью на гапи

Уточнения позиций пост 1. Изначально Острог был складом разработок интересных тем. Это задало как характер нашего контента, так и специфику нашего устройства. В контенте я старался не отсвечивать своими личными убеждениями; комбинировать углы зрения, формировать конструкции под дискуссию. Архитектура чата и админки сложились сами по себе; но в рамке, помогающей дискуссии. И там, и там собрались люди очень разных взглядов; и стремление провести свои представления, например, об истории России 20 века, в жизнь делаются обоснованными фактурными суждениями. Поэтому у нас стоят маркеры имен в канале: каждое отдельное высказывание есть мнение не Острога, а отдельного админа. Мы не играем в т. н. «объективность», но проводим свои видения мира в жизнь через оспариваемые тезисы. С одной стороны, накал дискуссий в чате и в среде иных каналов вокруг наших тезисов не особенно горяч. С другой стороны, ставка на исследовательскость и дискуссионность задала движок нашему прерывистому, но живому издательскому делу. Люди с большими, сложными мыслями и решимостью эти мысли записать, готовы доверить свои тексты нам для издания. С учетом культуры дискуссии в восточной Европе это можно назвать неожиданным и хорошим промежуточным результатом в деятельности, конечную цель которой пока даже сложно сформулировать. Пользуясь случаем, прошу прощения у предзаказавших книгу по Мьянме: мы затормозились с выпуском, в основном из-за моих внешних заморок, которые невозможно игнорировать. Но надеюсь, недели через три примемся уже за возню не редакторскую, а типографскую. И объявляем призыв в чат: после нашествия хорниботов он закрыт, но время от времени есть смысл вливать свежую кровь. И призываем подписаться на канал автора книги Warlordism 101: не так давно он ожил и делает очень интересный контент, в основном про Азию и вооруженное насилие (в каковом важно начать разбираться до того, как оно постучит в дом) 2. В последнее время можно видеть и в чате, и в канале более ясно обозначенные политотные акценты. Это связано со спецификой времени: ощущение «все все понимают» становится настолько острым, что некоторые люди даже спрыгивают в эмиграцию стремясь избежать ответственности за многолетнее испражнение в русские головы. Случится чего этой осенью или нет — в любом случае есть смысл выбросить флаг, даже в рамках того изначально аморфного текучего состояния мыслей, которое воспроизводит Острог. Та часть моих убеждений, которую осмыслено воспроизводить публично, состоит в образе желательной будущей России. Это по-хорошему ледовласая Россия: этнофедеративная с оформлением русской политической субъектности в уровень с политиями других коренных народов; демократическая по форме и республиканская по содержанию; свободная от доминирование какой-либо идеологической силы или конструкции; стремящаяся совмещать крепкую социалку с рыночным характером экономики. Я со скепсисом отношусь к части этих вводных; но считаю, что стать пространством выработки общего блага РФ сможет только в такой сборке. Мы можем не любить бензин из-за его запаха и цвета, и характера текучести; но это не позволяет нам заправлять машину на бензиновом двигателей кумысом. Точнее, технически это можно сделать как минимум один раз — но, возможно, не стоит пробовать. Соответственно, Острог заведомо комплиментарен медиасубъектам или политикам, которые пробивают сходный характер «правильной» России либо ведут борьбу хотя бы в одном из направлений, способных нас к этому правильному устройству приблизить. Значимая часть контента под моей подписью заточена под это. Продолжая линию пищевых метафор, я как бы вялю мясо под карпаччо или прошутто. Исторические материалы, концептуальные работы, сторонние аналитические выкладки — все это сводится и подается в виде медиаконструкций под дискуссию или строительство нарратива; так, чтобы крупный медиасубъект или политик мог брать этот контент и нарезать ломтями на хлеб; или постругивать мелкими стружками в готовящуюся пасту по-настоящему публичного медианарратива.

«Русь Таджикская: начало», или о влиянии «русской партии» СССР на дискурс таджикского национализма. Источник: Артемий Калиновский. Лаборатория социалистического развития: Советский Таджикистан в период Холодной войны и деколонизации.

Списки для поминовения жертв из колледжа в Старобельске Луганской Народной Республики ✝️ Об упокоении погибших: Анны Дарии Яны Ирины Елены Татианы Артема Максима Александра Софии Алины ✝️ О здравии раненых: Ларисы Алексия Эльвиры Софии Татианы Ольги Ростислава Екатерины Александры Константина Марии Валерии Юлии Софии Алены Евгении Елизаветы Артема Давида Елизаветы Дарьи Анастасии Дианы Маргариты Анастасии Николая Максима Виолетты Марии Александры Влады Максима Юрия Дианы Ирины Анастасии Максима Аделины Дениса Кристины Марины ✝️О пропавших без вести: Александры Алисы Анастасии Александры Анастасии Таисии Виктории Вероники Оксаны Александры @prichodru

Пункт а - это буквальное продолжение ельцинского "берите суверенитета..". Смысл в том, чтобы любым образом урегулировать взаимоотношения между субъектами внутри России и выйти на подписание Союзного договора цельным субъектом, завершив "бег к власти" на своих условиях.

Актуальные, логичные идеи живут долго. Вопрос по сути лишь в том, когда интересанты их воплощения дозреют до принятия (не опоздают ли).

Рак в Советском Союзе был не просто диагнозом. Советский человек не мог болеть раком. Об этом заболевании не говорили вслух, его скрывали от пациентов, вытесняли из публичного пространства и одновременно строили масштабную систему борьбы с ним. Антрополог Сергей Мохов рассказывает о том, как была устроена эта система. О науке, которая стремительно развивалась, но чьи достижения так же быстро устаревали. О врачах, которые учились лечить, не называя болезнь. О пациентах, которые жили и умирали, не подозревая о диагнозе. Через историю советской онкологии автор показывает не только эволюцию медицинской дисциплины, но и логику целой эпохи: как идеи материализовывались в инфраструктуре, а инфраструктура поглощала судьбы людей. Эта книга о том, что происходит, когда смерть и болезнь становятся синонимами. Сергей Мохов, российский социальный антрополог, PhD in Sociology, лауреат премии Александра Пятигорского VI сезона за книгу «Рождение и смерть похоронной индустрии», премии Правительства Москвы и Золотой медали РАН за научную работу. Книги Сергея Мохова попадали в списки премий «Национальный бестселлер», «Просветитель», «Премия Андрея Белого». Новая книга Сергея Мохова доступна на озоне: Мохов С. В. Псевдоним смерти. История советской онкологии. — М.: Common Place, 2026. — 360 с. Книга есть и в Фаланстере — заходите туда или обращайтесь в отдел доставки.