ОРДАРИЯ

Недавно вышел сборник стихов Олега Демидова "Странствия". Вот вам рецензия. "Странствия" получились не всегда про странствия, и держатся не на едином сюжете, а на едином представлении о жизни. Лирический, так сказать, герой (он же Олег Демидов) перемещается между Москвой и Нижегородчиной, между баром в центре столицы и просёлком на дальнем хуторе, между самоиронией и тоской по смыслу жизни. Это ряд стихотворений, где повторяющиеся мотивы (весна, алкоголь, как двигатель беседы, дороги, топонимы, поколенческие изломы 90-х, профессия учителя) постепенно складываются в цельную картину. Важна и тональность: местами грубоватая, но в глубине - не разрушительная, а спасительная. Герой ругается в этом мире (иногда на мир, а иногда и просто так)), лишь для того, чтобы удержаться на плаву в своём слое реальности. Поверхностно видится: выпили, прошлись, поговорили. Но повторяющаяся связка: весна - дорога - разговор, выводит на более широкую тему - как живёт человек “между мирами” (столица - провинция, культура - быт, высокая литература - уличная речь), где и в чём он ищет опору. Идея в целом, возможно, сохранить что-то человеческое в эпоху, когда культура стала бизнесом, профессия учителя обесценена, а интернет забит либо эмоциональными манипуляциями, либо матом. В этом контексте весна - не открытка, а аргумент: всё течёт, всё оживает, значит, можно снова попытаться "петь", даже если герой утверждает обратное ("я же давно не пою"). Арзамасский самогон, развилки, портрет детей девяностых, литературные авторитеты - композиционно это и есть движение от лёгкой "прогулочной" зарисовки к более тяжёлым регистрам и настоящим странствиям. Герой многолик, но узнаваем. Он то городской наблюдатель, то человек литературы, пьющий не ради похвальбы, а как участник ритуала "разговора о важном", то учитель - фигура ответственная, но, возможно, переживающая собственную девальвацию. Отсюда характерная эмоция: самоирония как форма самообороны. Демидов приземляет "высокое", чтобы не звучать фальшиво, но и "низкое", не самоцель, а инструмент реализма. Подборка похожа на монтаж в кино: короткие сцены, смена локаций, субтитры, реплики, затем резкое расширение масштаба (лес, “вечность”, поколение). Плюс, постоянно идёт смешение речевых пластов: мочит, фраги, на-ка “бля”. И тут же: логос, антропология, первозданный рай. И официальность, обыгрываемая в шутку преподавательско-писательского списка. И топонимическая точность дающая документальность. Это не эклектика ради эффекта. Это мозаика времени, где язык распался на осколки, и поэт сознательно собирает их в одну речь - грубо, но честно. Сама попытка такого синтеза, уже созидательна. Рифмовка, размер - очень разнообразны. Вот несколько примеров: "Наливает третью рюмку, / и в закуску пироги" Тут эффект устного сказа, застольной баллады. По сути, размер служит идее: настоящий русский смысл рождается не в академической тишине, а в ритмически организованной, “народной” речи. "Я видел множество лесных дорог…" Классический метр здесь — знак "серьёзного разговора". Верлибр тоже на своём месте. Идея "чему учу — тому, что никогда не пригодится" звучит именно как верлибровая антиформула: без рифмы, без опоры, как и положение героя. "Дети краха девяностых" Здесь важен не столько размер, сколько ритм списка, почти рэп с именами, фактами, диаграммой деградации. Ритмическая монотонность работает как приговор: один персонаж сменяет другого, и у каждого — своя версия пустоты. Там, где жизнь описана как ритуал (застолье, лирическое признание), рифма собирается и становится певучей. Там, где описывается городская суета, рифма чаще допускает неточность, ломкость, переносы.