Посетителю венецианской бьеннале, мирно готовящейся к закрытию, нетрудно догадаться, по ком звонит ее самый знаменитый колокол с надписью «о времена, о нравы». Австрийский павильон стал не единственным символом артистической Венеции этого года, но одним из важнейших. Благодаря бесперебойной работе отлично подготовленной команды перформансисток под руководством хореографа Флорентины Хольцингер и куратора Норы-Свантье Альмес. Он называется «Морской мир Венеции». Нетрудно догадаться, что такие перформансы – не мое. Поэтому, отстояв почти два часа и набившись селедкой в бочку – пошел. Потому что не попробовав не поешь. Не пожалел. Снимать перформансы нельзя, поэтому поупражняюсь в жанре экфразиса. Я увидел лишь один из показывавшихся там нескольких перформансов. Мне досталось «Снятие с креста». В минималистском зале с дыркой в крыше медленно крутится мачта, выходящая в небо. Вместо балок у нее указатели сторон света, здорово напоминающие венецианские уличные указатели. Они настолько велики, что на них могут стоять перформансистки. Но между ними размещены металлические фигуры тех же обнаженных перформансисток в разных неестественных позах, вверх и вниз тормашками. Венчает эту мачту над крышей род «флюгера» - опять же металлическая фигура гимнастки, стреляющей из лука ногами. Я видел такой номер в исполнении китаянки в каком-то рилсе. Эта фигурка отсылает, с одной стороны, к такому циркачеству, с другой – к реальному флюгеру на стрелке венецианской таможни, Фортуне, переменчивой, как история Венеции, поставленной там в XVII веке Бернардо Фалькони и ставшей одним из символов города. И нас всех, переменчивых. Мачта в австрийском павильоне все время медленно вращается под легкий неясный шум. Когда перформанс «Снятие с креста» начинается, голые перформансистки, только что вполне одетые и шутившие с публикой, просят толпу пропустить их, одна за другой, с интервалом минут в пять. Мы пропускали, естественно. Прошлепав по разлившейся на полу воде (в Венеции вода все время вверх-вниз ходит), каждая забирается на мачту и, не обращая на нас никакого внимания, лазает по мачте, цепляясь за скобяную лестницу ремнями. Эти ремни позволяют им принимать позы такие же немыслимые, как у их металлических двойниц. За полчаса мачта полностью населена четырьмя живыми, похожими на автоматы, и четырьмя бездушными, металлическими перформансистками. Все они, видимо, распяты на этой мачте, космический масштаб которой, напоминаю, обозначен четырьмя сторонами света. Навершие мачты, там, где ждешь флаг, не виден изнутри, но мы помним, что там вертится металлическая лучница-фортуна, разящая куда глаза глядят, благо поза удобная. Перформансистки медленно, но постоянно двигаются, иногда касаясь друг друга и повисая между мачтой, реями и своими бездушными двойницами-подставками. Гул во время получасового перформанса, медленного, но не убаюкивающего, постепенно нарастает, не обретая, однако, никаких признаков выразительности или изобразительности. Просто гул. Моря, города, порта, химических заводов террафермы, дорог, цивилизации. Под конец чей-то спокойный голос предупреждает слабонервных заткнуть уши, и раздается направленный прямо на толпу пароходный гудок. Такие гудки, говорят, как раз недавно запретили в городе, вместе с проходом лайнеров, опасных для шатких устоев Венеции. Я гудок вполне выдержал, но пробирает он до костей, как и положено гудку. Затем всем уже знакомая перформансистка забирается по канату в тот же морализаторский колокол и звонит в него самой собой, т.е. двумя металлическими пластинами, прикрепленными к бедрам. Все это – на фоне аквариума, в котором постоянно находится в дыхательной маске перформансистка-мулатка. Вода, в которой она комфортно пребывает, переработана из вполне человеческой мочи, которую поставляют два биотуалета, стоящие по сторонам. Всех пришедших уговаривают поучаствовать в этом чудодейственном процессе, но я не решился.