На фасаде молельни дисциплинированных (Disciplini) в ломбардском городке Клузоне царствует Смерть. Эта фреска Джакомо Буски, по кличке Клузонский Насмешник (Il Burlone), если не ошибаюсь, самый масштабный «триумф смерти» на севере Италии. Он создан по заказу мирского братства дисциплинированных в 1485 году. За 15 лет до того тот же Насмешник расписал им церковку и внутри христологическим циклом в 70 сцен (полсотни дошли). В масштабной, чудом сохранившейся фреске на фасаде сведены аж три смертельных сюжета: встреча трех живых и трех мертвых, пляска смерти со всеми нами и ее победа. Целая энциклопедия в трех регистрах. Возможно, поэтому нам инстинктивно приходит в голову визуальная параллель со Страшным судом. Такое сопоставление есть у Ван Эйка в 1430 году. Но никогда смерть сама по себе в средневековом сознании не сливалась ни с судным днем, ни с Судьей. Зато она равна ко всем и для всех одинаково неподкупна: поэтому и здесь она говорит на местном диалекте о том, что ко всем относится одинаково. Смерть идеальный судья. На широком поле разбросано множество вполне реалистичных для своего времени деталей. Пищаль у одной из слуг – суперсовременное оружие. Вальсирующих мертвые держат за указательный палец – как тогда принято было в хороводе. Среди государей и прелатов выделяется дож, подающий Смерти взятку, видимо, не монеты, а сахарные конфеты – роскошное лакомство, и это, возможно, спцифический оммаж Клузоне метрополии, Венеции, которой он подчинился за два поколения до того. Наконец, папа, как ему и полагается, при параде, лежит в гробу, уже населенном скорпионами, жабами, змеями: наместник Христа за нас всех первым и разлагается. Но не ищите здесь сатиры или издевки над сильными мира сего. Перед гробом, служащим пьедесталом царице, рыжий царь беседует с каким-то мудрецом в восточном прикиде - возможно, это Крез с Солоном спорят о жизни и смерти, и перед нами эдакая эстетская отсылка к гуманистической культуре того времени, когда уже открыты были и Геродот, и Плутарх, но все же выставить этих древних на переднем плане выглядело немного высоколобым пижонством. Простится им: Франциск Ассизский воспевал сестру-смерть, Петрарка тоже, Вийон. Да мало ли кто еще. В бергамской библиотеке есть поэтические похвалы смерти того времени. Вряд ли вы усомнитесь в правильности моего слова «царствует». Вопрос – почему? Кому и зачем она понадобилась в качестве послания городу и паломнику? Потому что повсюду в 1485 году смерть? Чума? Война? Нет. Они были всегда. Дисциплинированные, движение мирян, возникшее в XIV веке как воспоминание об итальянских флагеллантах 1260 года. Это вполне деловые люди, «убивали» себя вполне сознательно, скрыв лица, но не стесняясь посторонних глаз, не позволяя однако такого самоистязания женам и дочерям – те могли только молиться с ними вместе. И вовсе не убегая от мира! В особенности, устав велел им молиться деве Марии Милостивой, della Misericordia. И вот, парадоксальным образом, они могли видеть в этом эгалитаристском царстве Смерти, написанном местным мастером, визуальный аналог распространенной в XV веке иконографии Марии, прячущей под своим плащом всех нас, что-то вроде католического аналога православному Покрову. Вряд ли они вместе с горожанами прям молились Смерти. Но всем точно хотелось избежать неожиданной смерти. Любому важно было успеть исповедоваться и причаститься – иначе теряешь шанс на рай и даже на чистилище. Над пляской написано: Если служишь Богу от всего сердца, не бойся пляски, заходи, любому родившемуся полагается умереть. Смерть в иконографии Позднего Средневековья не объяснима каким-то одним фактором развития Запада. И уж точно не «страхами», «эмоциональностью», «впечатлительностью», описанными Йоханом Хёйзингой и его многочисленными последователями. Бона Люксембургская, заказавшая себе карманный молитвенник в 1348 году (теперь он в нью-йоркских Клуатрах) вряд ли дрожала от страха, глядя на удивительной красоты миниатюру со встречей живых и мертвых во время охоты. И сюжет этот – вездесущ. А Церковь его подхватила, потому что напоминал изрядно "приземлившейся" пастве о небесах.