В миланском Королевском дворце дают нескольких Брейгелей – двух сыновей, одного внука, но без отца, того самого «Мужика», с которого все началось. Если не ждать встречи с ним, то все хорошо. Несколько залов заполнены прекрасными картинами и сотней отличных гравюр в нескольких техниках: ксилографии, гравюры на металле, четырехцветные кьяроскуро, офорты. Идея в том, чтобы показать особую роль Питера Брейгеля Старшего в становлении нескольких современных жанров: пейзажа, бытовой сцены, натюрморта. Он выступает чем-то вроде ratio seminalis, как говорили римские стоики, «семенная причина», по-простому – Сеятель. За считаные годы он и впрямь сумел столько всего напридумывать, что замысел выставки напрашивается сам собой. Кроме того, его влияние лишь частично отражается двумя десятками картин. Он много сотрудничал с антверпенским гравером и печатником Иеронимом Коком (у меня есть одна его штуковина, он классный), его графика расходилась по всему Западу, сохранив незыблемым авторитет вплоть до внуков, живших столетие спустя. Сыновей он родил под самый конец жизни. Питер и Ян получили отличную выучку, и когда вглядываешься, видишь, что, не зная отца живьем, они умели передать и дух, и букву, но умели и развивать его находки в новых условиях. Например, при пражском дворе просвещенного искателя Рудольфа II, вообще-то императора. Понятно, что подобные меценатские истории многое значили для трансформации и даже становления жанров. Брейгель Главный смотрел на людей без особых иллюзий, но все же любил их, улыбался им, со всеми их слабостями. Сам он сознательно шел за великим Босхом, став как бы «вторым» им. Но и разница велика, и время другое. Вот у него часто главное событие, событие-повод картины, занимает 1/20, а вокруг – все то, за что нам от него оторваться невозможно. Иногда, как «Пословицы», в одной картине сгусток возможной серии малых картин, какого-то «иконостаса» из них, коли найдется заказчик. В самых традиционных сюжетах он находил что сказать – хоть в пороках, хоть в добродетелях. Юстиция, скажем, слепа, потому что ей так положено: ее суд нелицеприятен, то бишь не взирает на лица, не лицемерит. Но у Брейгеля, она не видит, что они вытворяют с людьми во имя ее. Ох он знал цену правосудию в своей истерзанной войной Голландии 1560-х годов. Как знал цену и Надежде, безнадежно стоящей в порту посреди разбушевавшегося моря, тонущих кораблей и безмозглых проголодавшихся акул. В общем, Брейгели, конечно, уже немного «не те», потому что не они открыли, а лишь неплохо продолжили. Зато есть один – очень редкий! – его подлинный рисунок простого на первый взгляд дерева, чернилами по бумаге, небольшой, из тутошней Амброзианы. Дерево все изогнуто, гнездится в земле так, что мы чуем там такие же крепкие корни, как крепки ветви, распластавшиеся на пол неба. За ним – лесок, одна мельница ветряная, две - водяные, мирная туманна-даль, растворенная на плоскости бумаги. Фактически бумага и есть даль. Два путника с собачкой в левом нижнем углу, на переднем плане отвечают за все человечество, как пара домиков и холмик с мельницей – за всю природу. Микро- и макрокосмос. Дело вроде и нехитрое в то Раннее Новое время. Но то, что нам кажется само собой разумеющимся вообще-то кем-то открыто, как технически, так и мировоззренчески. Технически – на фотографиях можете присмотреться к деталям, которые видны с 10 см, но невооруженным глазом этом не так-то просто: слишком близко. Брейгель работает даже не штрихами, а точками, как много позже будут делать Сёра и его продолжатели. Ничего этого в картинах Брейгеля не заметить, хотя мы его любим и за бесконечное богатство мелких деталей, не только за мастерские композиции и сложные чашеобразные перспективы. Если мой мир не перевернулся после посещения этих «Брейгелей», по мне, выставка все же стоящая. И если присматриваться к графике, многое понимаешь в том смятенном мире.