Новый мир

О том, что Ирина Одоевцева нравится Георгию Иванову, ей сообщил Гумилев. «Хорошо, что вы нравитесь Жоржику Иванову, <…> но он мальчик ленивый и за вами никогда ухаживать не станет и в верные рыцари вам не годится». Гумилев сказал, что послушал его стихи — и всё понял. Вот это послушал: «Не о любви прошу, не о весне пою, / Но только ты одна послушай песнь мою». Одоевцева описывает с Ивановым первую встречу: стук в дверь, лицо Гумилева светлеет, он поднимается, «Как хорошо, что ты пришел, Жоржик». Одоевцева подает ему руку – без всякого, как пишет, предчувствия. Она страшно боится: Иванов – главный насмешник поэтического Петербурга, потрясающе смешной критик. Самый петербургский петербуржец, всегда идеально одетый, выглаженный, белоснежный. Лучший друг Адамовича («два Жоржика»). Действительно, ленивый: Одоевцева упоминала, что он мог спать до обеда и больше всего любил ничего не делать. Иванов пригласил её на свидание в Летний сад. Одоевцева ужасно опоздала – и забавно об этом рассказывала. Я пришла не в четверть второго, Как условлено было, а в пять. Он с улыбкой сказал: – Гумилёва Вы бы вряд ли заставили ждать. Я смутилась. Он поднял высоко, Чуть прищурившись, левую бровь. И ни жалобы, ни упрека. Я подумала: это любовь! Вопреки прогнозу Гумилева, в сентябре 1921 года они поженились. И прожили вместе 37 лет. Гиппиус их называла «Иванов и Пигалица» (всегда гениальна и точна). У стучавшего тогда в дверь вчера был день рождения. Больше всего я ценю в поэзии Иванова, наверное, ясный мотив любви к России, мучительной, безнадежной, неразделенной любви. Говорят, поэту нужно найти Прекрасную Даму, некий объект обреченных воздыханий. Для Иванова, очевидно, такой Дамой была Россия. Любовь — как ожидание, как невозможность окончательного обладания. ...Узнает ли когда-нибудь она, Моя невероятная страна. Как будто мы пришли зимой С вечерни в церковке соседней, По снегу русскому, домой. С изгнаньем, любовью к тебе и грехами. Но я не забыл, что обещано мне Воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами. И над Невой закат не догорал, И Пушкин на снегу не умирал, И нет ни Петербурга, ни Кремля – Одни снега, снега, поля, поля... Другие: «Кстати, Ж<орж> не столько первый поэт в эмиграции, сколько единственный…». Жорж: «Терпеть не могу ничего твердокаменного и принципиального по отношению к России». И всё же — легко угадать месяц и год, когда стихотворение написано, может быть, даже день. Над облаками и веками Бессмертной музыки хвала — Россия русскими руками Себя спасла и мир спасла. Сияет солнце, вьется знамя, И те же вещие слова: «Ребята, не Москва ль за нами?» Нет, много больше, чем Москва!