Только сейчас узнал, что, оказывается, еще в прошлом году вышел первый полутом 18-го тома Полного собрания сочинений В.А. Жуковского: Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем: в 20 т. / ред. коллегия: И.А. Айзикова, С.В. Березкина, Н.Л. Дмитриева, Д.В. Долгушин, Э.М. Жилякова, В.С. Киселев, О.Б. Лебедева (отв. редактор), И.А. Поплавская, А.С. Янушкевич (гл. редактор). Т. 18: Письма 1837–1841 годов. – Полутом 1: Письма 1837 – мая 1839 года / отв. ред. О.Б. Лебедева. – Томск : Издательство Томского государственного университета, 2025. – 788 с. В продажу эта книга, судя по всему, вовсе не поступала, но на сайте электронной библиотеки Томского государственного университета вывешен для свободного чтения и скачивания ее электронный вариант: https://vital.lib.tsu.ru/vital/access/manager/Repository/koha:001265832 Приведу из книги письмо Жуковского императору Николаю I от 29 января 1837 года: "Вот мысль, которую осмеливаюсь представить на благоусмотрение Вашего Императорского Величества. Пушкин всегда говорил, что желал бы быть погребенным в той деревне, где жил, если не ошибаюсь, во младенчестве, где гробы его предков и где недавно похоронили его мать (мы хотели перенести туда его тело). Не можно ли с исполнением этой воли мертвого соединить и благо его осиротевшего семейства и, так сказать, дать его сиротам при гробе отца верный приют на жизнь и в то же время воздвигнуть трогательный, национальный памятник поэту, за который вся Россия, его потерявшая, будет благодарна великодушному соорудителю? Эта деревня, сколько я знаю, заложена: ее могут продать; вместе с нею и прах Пушкина может сделаться собственностью равнодушного к нему заимодавца, и русские могут не знать, где их Пушкин. Не можно ли эту деревню, очистив от всех долгов, на ней лежащих, обратить в майорат для вдовы и семейства, отцу же, которому она принадлежит, дряхлому и больному старику, определить пенсион по смерть? Таким распоряжением утвердилось бы навсегда всё будущее осиротевших, в настоящем было бы у них верное пристанище (ибо, если не ошибаюсь, в деревне есть дом, и вдова, которая не имеет теперь угла, чтобы приклонить голову, могла бы там поселиться), а Россия была бы обрадована памятником, достойным и ее первого поэта, и ее великого государя. Если же к такому великодушному, национальному дару присоедините, государь, другой, столь же национальный, издание стихотворений умершего, и присвоите себе его сирот, то будет исполнена вполне Ваша высокая, благотворная мысль, а из издания выручится вдруг капитал, который к совершеннолетию детей составит значительную сумму. К вышесказанному осмелюсь прибавить личную просьбу. Вы, Государь, уже даровали мне высочайшее счастье быть через Вас успокоителем последних минут Карамзина. Мною же передано было от Вас последнее радостное слово, услышанное Пушкиным на земле. Вот что он отвечал, подняв руки к небу с каким-то судорожным движением (и что я вчера забыл передать Вашему Величеству): как я утешен! скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастья в сыне, что я желаю счастья в счастье России. Итак, позвольте мне, Государь, и в настоящем случае быть изъяснителем Вашей монаршей воли и написать ту бумагу, которая должна будет ее выразить для благодарного отечества и Европы. Прибавлю еще одно: в доме Пушкина нашлось всего-навсего триста рублей. Деньги на необходимые расходы и на похороны дал граф Строганов. Не благоволите ли что-нибудь пожаловать на первые домашние нужды? Еще почитаю обязанностью сказать слово о бедном Данзасе. Он должен быть предан суду. Благоволите позволить, чтобы он, который (больной от горя и от ран) не отходил от Пушкина, мог остаться на свободе до совершения похорон и чтобы подвержен был домашнему аресту. Остальное предост<авляю> Вашему милосердию. Он живет одним жалованьем и если вследствие будет куда-нибудь сослан, то погиб, а это несчастье упало на него как бомба; он не мог даже и одуматься, – и предал себя безусловно судьбе Пушкина, его товарища".