Большинство постановок «Гамлета» обходят стороной тот факт, что Офелия была беременна. Хотя Мейерхольд, говорят, подумывал показать сие буквально. Шекспир так тщательно указывает на грех, что сомнений не остается. Акт I, сцена 3 Отец (Полоний) спрашивает Офелию: Мне сообщили, будто очень часто Он стал с тобой делить досуг и ты Ему весьма свободно даришь доступ (гениальный переводчик Лозинский в отличие от своих романтически колченогих коллег тут однозначен — доступ к телу) Акт II, сцена 2 Гамлет - Полонию: [...] всякий плод – благословение; но не такой, какой может быть у вашей дочери Акт III, сцена 1 ТОТ САМЫЙ МОНОЛОГ Офелия? – В твоих молитвах, нимфа, Все, чем я грешен, помяни. О каких грехах речь, если только они не грешили вместе? Он ее потом еще в монастырь уйти призовет. Который, совершенно случайно, был первым местом, куда бы знатная семья могла отправить незамужнюю дочь на сносях. В акте IV Офелия выдает свой секрет в неожиданном выборе песенного репертуара: «Он встал на зов, был вмиг готов, Затворы с двери снял; Впускал к себе он деву в дом, Не деву отпускал» И, наконец, раздавая перед смертью свой знаменитый и ядовитый букет, героиня оставляет себе руту — символ скорби, а так же (в небольшой дозе) абортивное средство. Потом снова принимается петь строчку, казалось бы, взявшуюся ниоткуда: "Веселый мой Робин мне всех милей" Эльф (дух воздуха) Робин, мальчишка-проказник — персонаж другой шекспировской пьесы, а еще robin redbreast — небольшая певчая птичка. Что-то вроде ассоциирования самого имени с детской душой времен позднесредневековой Англии. Дело, короче, не только и не столько в том, что Гамлет козел и вообще-то ее отца убил, а еще и в бесчестьи — по тем временам жирном поводе, чтобы немножко сойти с ума.