| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️рат, на войне оно ведь как? Без связи ты вроде как и живой, а для своих дома — считай, сгинул. Сидишь в блиндаже, ночка тёмная, а в телефоне — хоть ты тресни! — ноль палочек. РЭБ долбит, глухомань вокруг, только волки по сугробам шастают. А бабёнки-то наши дома извелись совсем, поди, все глаза проплакали. И была у нас на позиции одна-единственная отрада. Ель! Да не кабы какая ёлочка, а дотоле здоровенная, ишь ты — колокольня, а не дерево! Посадка-то кругом вся посечённая, а эта стоит себе, лапы распустила, будто её никакой чёрт не берёт. И вот леший его знает, какими судьбами, но только на самом её верхушке, метрах так на пятнадцати, проклёвывалась связь. Да какая! Не просто эсэмэска, а прям голосом погуторить можно было. Только эвоно какая закавыка выросла: а залезть-то туда как? Сперва пыжился Серёга «Кабан» — мужик сугубо деревенский, под сто двадцать кило чистого веса. Забрался метра на два, сук под ним — хрусь! — и Серёга со свистом шмякнулся прямо брюхом в сугроб. Сидит, снегом утирается да лается на чём свет стоит. Колька попробовал — да где там! На полпути запыхался, вцепился в ствол, колом встал и висит, как куль с картошкой. Еле-еле его багром оттуда сдёрнули. В броне да в тяжёлых берцах по мокрым веткам особо не поковыряешь. И тут вылезает Вовка. Пацан совсем ещё молоденький, сухой, жилавый, из-под Костромы. Он на эту ель давно уже глаз щурил. — Давай, — грит, — мужики, я сгонзаю! Чё вы как медведи неуклюжие? Скинул броник, шлем долой, остался в одной термухе. Трубы наши сотовые — и кнопочные, и сенсорные — по карманам и за пазуху распихал, бечёвкой подпоясался и попёр. Братцы-сваты, дак это ж видеть надо было! Не человек, а внатуре мартышка на кофеине. Он по этим сучьям не карабкался, он по ним будто порхал! Вжух-вжух — и ужо на самом верху. Ветка под ним гнётся, ветер свистит, а он сидит себе на макушке, ногу за ногу закинул да усы (которых ещё и нет толком) поправляет. С того дня и прозвали его — Тарзан. Позывной намертво прилип, даже сам комбат, бывало, спросит: «А где наш Тарзан почтовый?» И открылось у нас «Ёлочное отделение связи». Раз в два дня Вовка собирал у всех мобилы: — Так, Тарзан, на тебе мою трубу! — орёт снизу Димон-пулемётчик. — Набери моей Альке, скажи, что сыт, обут, жив-здоров, люблю — сил нет! — А моей Марусе скажи, чтоб машину не продавала пока! — А моей черкни, что получку перевёл! Тарзан мешок с телефонами на шею зацепит, записку с номерами в зубы — и погнал на небеса. Сидит он там, значит, на ветке, раскачивается, пальцы от стужи дубеют, а он дело крутит. И вот тут-то и вышли две мокрухи, с которых мы потом до слёз хохотали всей ротой! Звонит Вовка жене Димона. А Димон-то у нас — мужик кряжистый, басистый, как Иерихонская труба. А у Вовки голос-то молодой, звонкий, тенорок ещё такой пацанячий. Набирает номер, в трубке: — Алло-о? Вовка, старательно так, вежливо: — Здорово дневали, Алина! Это вам от Димона вашенского привет! Он передаёт, что всё ладно, скучает, скоро… В трубке — тишина. А потом как рявкнет ледяной бабий голос: — Ты кто ж такой будешь?! Где мой муж?! — Да я сослуживец его, мы тут на позиции… — Ах сослуживец?! А чё ж ты с его трубы звонишь? Где телефон спер, ирод?! Не смей мне больше звонить!