| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

❤️еру ручку, кручу в пальцах, пытаюсь заставить себя выдать хотя бы пару строк — и ощущение такое, будто бетонную плиту пытаюсь сдвинуть. В голове ведь тысяча дел, задач, инструкций, а внутри... тишина. Какая-то звенящая, ватная тишина. Вроде делаешь всё на автомате, четко, без сбоев — потому что надо, потому что привык, потому что от этого жизнь зависит. А душа будто ушла в "режим энергосбережения" и отключилась. Впервые поймал себя на мысли, что даже есть не хочется. Смотришь на сухпай — и ровно, вообще всё равно. Что это? Простая усталость, когда выгорел до самого дна? Или та самая наша, непереводимая русская тоска? И главное — по кому тоска? По дому? По мирной жизни? По себе прежнему? Даже ответить себе не могу. С месяц назад к нам прибилась деваха. Сучка, белая — ну, то есть когда-то была белой, а сейчас цвета мокрого асфальта и местной пыли. Уши кто-то ободрал, видать, бывалая барышня, жизнь ее побросала. Зато пятак — яркий, розовый, как свежая редиска на грядке! Назвали Беллой. Красиво так, почти по-французски, «Белль»… Хотя глянешь на эту чумазую морду с оторванными ушами — ну чисто королева местной помойки. Лезет постоянно, ластится. Тычешься в неё взглядом, начинаешь гладить… Шерсть жесткая, сухая, вся в пыли, пальцы потом серые. А она зажмурится, уткнется мокрым носом в колено и вздохнет — так тяжело и по-человечески, будто тоже весь день задачи выполняла. И вот сидишь, гладишь её, а мысли всё равно не собираются. Будто весь твой огромный, сложный мир сузился до этого розового пятака и хруста пыли под пальцами. Может, опять же виновата приближающаяся осень. Небо здесь сейчас такое… серое, тяжелое, как старое оцинкованное ведро. Ни солнца, ни дождя нормального — просто сплошная мокрая хмарь. Сплошное безразличие вокруг, и в груди то же самое. Даже не знаю, с чем сравнить. Как будто лампочку внутри выкрутили, чтобы не перегорела. А Белла вдруг снова ткнется носом в ладонь. Холодным своим розовым пятаком. Посмотрит этими предательскими карими глазами, в которых ума больше, чем у иных людей, и тихонько хвостиком-обрубком по земле: «Ты чего, мол? Я же тут. Мы же живы». И вот сидишь, смотришь на нее, и пробирает до самых костей. Думаешь: господи, да ведь мы с ней одинаковые. Оба помятые, с ободранными душами и ушами, оба делаем то, что надо, и оба до смерти хотим простого, тихого тепла. Может, эта тоска — она вовсе не враг? Может, это просто знак, что сердце еще не окончательно превратилось в бронежилет? Что под этой усталостью и пылью всё еще живет человек, который умеет любить, скучать и чувствовать? Написал вот эти несколько строчек на листке — и будто дышать стало чуточку легче. Ручка уже не кажется такой тяжелой. Белла свернулась калачиком прямо на ботинке, сопит, дергает лапой во сне — наверное, снятся ей целые уши и бесконечное поле сосисок. Пусть небо серое. Пусть кругом непроглядь. Перезимуем. Обязательно перезимуем. Главное — гладить собаку, беречь в себе тепло и знать, что за этой серостью обязательно будет солнце.