(Не)диванный Культуролог

@nedivanniykulturolog · movies · Russian · slowing

(Не)диванный культуролог — онлайн-журнал с авторскими эссе о культуре и искусстве: рецензии на книги, лит.рубрики, новости культуры, #тематические недели Для связи: @maggdasha Поддержать нас: https://dzen.ru/nedivanniykulturolog

Subscribers 798 Subscribers, last 30 days: 800 → 798 +0 24h · −2 7d
Reach per post (ERR) 21.3%170 avg views
Posting 2.3/week last 1 day ago
Reactions per 1K views 51.7 🔥 ❤ 👍
  1. Друзья, недавно к нашему каналу присоединилось много новых читателей, чему мы очень рады! В связи с этим хотели бы сделать небольшой опрос с целью обратной связи, чтобы побольше узнать о вас, дорогие подписчики, и сделать наш проект еще интереснее. ⬇️⬇️⬇️

  2. «Анемойя» — новая разновидность ностальгии Термин «ностальгия» (от греч. nostos — возвращение домой и algos — боль) был изобретен в 1688 году швейцарским студентом-медиком И. Хофером для описания болезненного состояния солдат, тоскующих по родине. Сегодня мы понимаем ностальгию как сентиментальную привязанность к прошлому: конкретным местам, людям, вещам. В последние же годы все чаще говорят о ее новой разновидности, анемойе — тоске по времени, которое человек не застал, и культуре, в которой не жил. Неологизм впервые появился в 2012 году благодаря видеомейкеру, писателю Джону Кёнигу, употребившему его в своем «Словаре смутных печалей» (The Dictionary of Obscure Sorrows) — сборнике самоизобретенных названий для сложных, но безымянных эмоций. Анемойя получилась в результате соединения греческого «anemos» — ветер и «noos» — ум. Анемойя, как и ностальгия, — явление универсальное. Ее можно испытать, например, после прочтения романов Джейн Остин или прослушивания джазовых композиций 1930-х годов. Однако сегодня анемойя чаще ассоциируется с конкретными поколениями — миллениалами и зумерами — и их повышенным вниманием к культуре и артефактам прошлого, в котором им не довелось жить, но по которому они тоскуют и в котором находят утешение. Почему анемойя Невозможно точно измерить масштабы анемойи, но есть единичные локальные исследования. Одно из них (Archbridge Institute, США) приводит данные о том, что 68–73% респондентов испытывают ностальгию по эпохам до своего рождения. Любопытно четкое поколенческое разделение: иксы, миллениалы и зумеры заметно лидируют по показателям анемойи. Возникает вопрос: почему это происходит? Есть несколько объясняющих гипотез: Во-первых, ни у одного из предыдущих поколений не было столь легкого доступа к столь разнообразному медиаархиву: домашним видеозаписям, оцифрованным фотопленкам, отсканированным журналам, записям телепередач. Все это служит материалом для конструирования ретромира, его эстетики и атмосферы. Во-вторых, прошлое сегодня не просто доступно, оно постоянно о себе напоминает. Алгоритмы считывают интерес пользователя и предлагают больше контента по теме, погружая все глубже в выбранную эпоху и ее культуру. В-третьих, эффект фрагментации идентичности, порожденный жизнью в двух реальностях: цифровой и физической. Человек неизбежно приходит к перформативности существования (созданию разных версий себя), а дальше — к чувству потери истинной принадлежности и желанию найти новую, более цельную. Здесь и возникает потребность в обращении к романтизированному прошлому, в котором нет подобных проблем. Из других возможных объяснений — цифровая усталость от сверхстимулирующего, но поверхностного контента и нейрослопа, а также протест современной поп-культуре. На фоне культурных явлений прошлого (первоисточники успешных франшиз, жанры, дизайн, стили, изобретения, эстетика) бесконечные римейки, ремиксы, сиквелы и ребуты кажутся нелепым повторением, служащим единственной цели: коммерциализации. Такой протест, к слову, порой дает неожиданный результат. Многие забытые произведения прошлого века обретают сегодня вторую жизнь. Это случилось с песней «Stay With Me» (1979 г.) в исполнении уже ушедшей из жизни Мики Мацубары, «Running Up that Hill» (1985 г.) Кейт Буш, вернувшейся в чарты благодаря сериалу «Очень странные дела», «Dreams» (1977 г.) группы Fleetwood Mac. Плюсы и минусы анемойи Несмотря на то, что анемойя обращена к прошлому, ее действие способно позитивно отразиться на настоящем или будущем. Погружаясь в культуру ушедших эпох, пусть и тех, что не были прожиты лично, человек расширяет кругозор и воображение, черпает идеи и вдохновение, может находить смысл и утешение. Однако существует и подвох. Опасность в избыточности. Анемойя опирается не на реальный опыт, а на идеализированный. Поэтому есть риск принять воображаемое за действительное, начать стремиться туда, чего нет, и тосковать по тому, что невозможно воплотить. Источники: https://www.archbridgeinstitute.org/historical-nostalgia-in-modern-america/ Автор: Полина Ким #НеДиванныйКультуролог

  3. Новый выпуск литературной критики: #3 «К истории странных пустот» Сегодня речь пойдет об образе пустыни в литературе. Что заставляет человека идти на зов пространства, которое, кажется, не обещает ничего, кроме исчезновения или поглощения? Что привлекало авторов в образе необитаемой пустыни и как она интерпретировалась в их работах. Проследим трансформацию образа через «Песок» Элджернона Блеквуда, поэзию Кларка Эштона Смита, «Хребты безумия» Говарда Филлипса Лавкрафта, «Циклонопедии» философа Реза Негарестани и других авторов. Эссе доступно в файле в следующем посте🔽 Автор: в.п. щукин #ЛитературнаяКритика #НеДиванныйКультуролог

  4. Ровно год назад мы провели нашу первую недельную рубрику, которую посвятили разбору образа Дмитрия Дмитриевича в мировой культуре. Сегодня, в день рождения Шостаковича, предлагаем вам освежить в памяти наши материалы, которые затрагивают не только его музыку, но и его работу в театре и кино, литературные предпочтения, историю его семьи. Все материалы доступны в специальной подборке на Дзен: ➡️Неделя с Шостаковичем⬅️ С того момента мы уже повзрослели и пустили корни, но все равно любопытно посмотреть как работал журнал всего лишь год назад. #НеДиванныйКультуролог

  5. Интересные события сентября не спешат заканчиваться! Собираемся в эту субботу на лекцию «Театр начинается с афиши: визуальный код театрального плаката» Почему одна афиша заставляет замереть, а другая — пройти мимо? Как дизайнеры за 150 лет превратили театральное объявление в искусство и при чём здесь Лотрек, Муха и советский авангард? Лекцию проведет дизайнер Мария Илларионова — уже хорошо вам знакомая лектор, гость нашего дебютного подкаста и постоянный автор на канале по направлению «Дизайн». Лекция рекомендована авторам культурных и креативных проектов, дизайнерам и маркетологам: всем, кто интересуется темой визуального восприятия мира и как это управляет нашим вниманием, памятью и эмоциями. Для наших подписчиков действует скидка 15% на билеты по промокоду НК15 26 сентября / 19:00 📍Креативный Кластер «Арте-Фактум» (Санкт-Петербург, наб. канала Грибоедова, 26) 🎟️Купить билет #НеДиванныйКультуролог

  6. Друзья! Вчера завершился наш фестиваль «Мистика в культуре Британских островов» и признаться у нас получилось весьма неплохое путешествие, согласны? Надеемся, что вы тоже остались довольны, спасибо за ваши реакции и комментарии, для нас это невероятно важно. Поделитесь с нами, что понравилось больше всего, мы с удовольствием почитаем. И наконец-то у вас появилась возможность поддержать наш проект! Присылайте донат на любую сумму в ближайшую неделю и бонусом получите отрывок из британской оккультной брошюры 18-го века «Последнее наследие Аристотеля, или его золотой ларец с секретами, открытый для развлечения молодёжи» (1720г.) с практическими указаниями к гаданию. («Aristotle's Last Legacy: or, his golden cabinet of secrets opened, for youth's delightful pastime ...») Не забудьте указать почту, если хотите получить свой бонус✍️ Сбер: 2202208911638980 Бусти: https://boosty.to/nedivanniykulturolog/single-payment/donation/830415/target?share=target_link Дзен Донат (без сообщения): https://dzen.ru/nedivanniykulturolog Спасибо💔 #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  7. +1

    Интервью с художником и искусствоведом Людмилой Сапатовой Британские художники: мировоззрение через иллюстрацию Всю неделю фестиваля мы знакомились с мистикой в культуре Британских островов: в кинематографе, литературе, живописи, и в заключение фестиваля Александра Веткина побеседовала с искусствоведом и художницей Людмилой Сапатовой о том направлении в искусстве, которое объединяет литературу и изобразительные жанры — об иллюстрациях. Интервью доступно в картинках, а полную версию читайте на ⚡️дзене⚡️ Автор: Александра Веткина Канал: https://t.me/vetkinaandCo #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  8. Как авторы мистики и ужасов изменяют наше восприятие реальности? Писатели-мистики сталкивают нас с Реальным, и на короткое время отстраняют от Воображаемого и Символического. Регистр Реального (в психоанализе Ж. Лакана) — не про разумное и видимое, а как раз наоборот, Реальное — это то, что существует на самом деле, вне нашего мышления и восприятия. Любое описание (словами и законами) — это символическая модель Реального. А образы и ощущения — воображаемая его репрезентация. И то, и то всегда неполно описывает реальный объект. Разберем на примере (здесь и далее цитаты из произведения «Ивы» Элджернона Блэквуда, 1907): Ивы так и не становятся деревьями, у них нет ровного ствола, они невысоки, это — скромный куст мягких, округленных очертаний, чей слабый позвоночник отвечает на легчайшее касание ветра, словно трава, и все они вместе непрерывно колышутся, отчего может показаться, что поросшая ивой равнина движется сама по себе, будто живая. Ветер гонит по ней волны — листвы, не воды, — и она похожа на бурное зеленое море, когда же листья подставят солнцу обратную сторону — серебристое Текст, что вы прочли — символическая репрезентация места. Образ, который у вас возник — это воображаемая его модель. Бедность и неточность символического описания перед реальностью очевидна хотя бы из-за того, что каждый представил разные пейзажи после прочтения одного текста. Наше воображаемое — тоже не вмещает реальность. Видя один и тот же пейзаж вживую, каждый заметит разное, и никто не сможет воспринять его целиком — слишком много информации в нем заключено. Реальное безмерно и не поддается исчерпывающему описанию. Но как этим пользуются авторы мистики и ужасов? Они создают загадки и противоречия, показывая, что наши логики бессильны объяснить происходящее. Наше Символическое и Воображаемое получает удар: В самом дне байдарки зияла ровная щель, словно кто-то аккуратно вынул полоску дерева, или острый камень пропорол нашу лодку во всю длину. — Хотели приготовить жертву к закланию… нет, две жертвы, — сказал швед, наклонившись и ощупав трещину. Когда я совсем не знаю, что делать, я свищу, засвистал и тут, как бы не замечая его слов. — Ночью ее не было, — сказал он, выпрямился и посмотрел куда-то, не на меня. — Это мы и пропороли, когда втаскивали на берег, — сказал я, перестав на минуту свистеть. — Камни такие острые… И умолк, ибо он, повернувшись, взглянул мне прямо в глаза. Я и сам прекрасно знал, что говорю чушь. Начнем с того, что камней здесь вообще нет Дальше авторы создают больше рассогласований и странных деталей. Чтобы мы могли это выдержать, они прямо обозначают существование чего-то, что (пусть и нечеловеческой логикой) связывает хаос в единую картину: — Нет! — крикнул он, забывшись от волнения. — Я не смею, просто не смею выразить это словами. Если ты сам не угадал, и прекрасно, не старайся. Они объяснили мне, а ты делай всё, что можешь, чтобы тебе не объяснили Авторы намекают, что логика и закономерность есть. Но мы не получаем быстрого и простого объяснения, а учимся выдерживать хаос. Читая мистиков, нам приходится сбросить привычные логические объяснения и представления о мире. Как пленка, застарелое Воображаемое и Символическое отслаиваются от нас, оголяя кусочки реальности — сложной и противоречивой. И в эти просветы мы можем увидеть иные, витиеватые закономерности своих желаний и поведения, действий других людей и жизненных событий. Зная о существовании странных связей, объединяющих многие противоречия, мы становимся чувствительными к ним и в реальной жизни. Выдержав неопределенность в произведении, мы обретаем возможность увидеть происходящее и окружающих не через простые и грубые ярлыки («нарцисс», «блат», «сама виновата»), а в комплексе выбивающихся деталей, в объеме. Нам становится недостаточно простых объяснений, мы не можем игнорировать торчащие углы и натяжки. Мы ищем прикосновения к Реальному. Автор: Марк Пушкарев Канал: https://t.me/Still_Dead_Psy #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  9. 📕Человечность Смерти: движение образа в серии Терри Пратчетта «Плоский мир» С чего начать разговор о «Плоском мире»? Это серия книг, состоящая из более сорока повестей и романов – если не учитывать «Науку Плоского мира» (четыре тома научно-популярного содержания), «Картты» (четыре картографических альбома) и бесчисленное количество вспомогательной литературы от энциклопедий до дневников. Плодовитый был писатель, сэр Терри Пратчетт. В наше время чтение «Плоского мира» осложняется и тем, что сэр Терри – журналист по профессии, и книги его, несмотря на фантастический жанр, были и остаются первоклассной сатирой эпохи премьерства Маргарет Тэтчер: с виду сказочные существа, в общем-то, живут по законам подлунного мира, работают полицейскими и почтальонами, организовывают рабочие движения и требуют расширенных прав для нежити. В свифтовской манере Пратчетт соединяет обыденное и невозможное. Так, например, родился Смерть. В мужском роде. Не перепутайте. Кто такой Смерть? Это Мрачный жнец в лучших традициях европейского фольклора: он всегда носит чёрные робы, его иссиня-стальная коса настолько острая, что перерубает ковалентные связи между атомами, он всегда говорит ТОЛЬКО ВОТ ТАК. Его белого коня зовут Бинки. У Смерти есть начальство, и его начальника зовут Азраил, и он тоже говорит ВОТ ТАК, только ещё более внушительно. В «Мрачном Жнеце» на одно «ДА» Азраила уходит целая страница книги. Раз мы уже вспомнили о «Мрачном Жнеце», стоит отметить, что Смерть стал героем пяти романов Пратчетта, целого мини-цикла: «Мор, ученик Смерти», «Мрачный Жнец», «Роковая музыка», «Санта-Хрякус» и «Вор времени». Логично добавить, что целый цикл невозможно написать, если его главный герой лишён личностной динамики – но как может измениться Смерть? Как вообще может измениться человек на (sic!) Плоском мире? Пратчетт всегда ставит ударение на своеобразном магическом детерминизме своего создания: «Плоский мир непременно и твёрдо следует логике». У каждого действия есть последствия. Каждая вещь обладает своим назначением. Внутри самой вымышленной вселенной это объясняется вездесущим элементом «нарративия», который образует «историю, сущность, материю и цель» всех остальных элементов и вещей. У железа есть своё назначение в той же степени, что у Смерти. Чего у железа нет, так это ЗЛОВЕЩЕГО БАСА. Можно начать с того, что человек, как и наш герой, одарён речью и может логически судить. Когда мы знакомимся со Смертью в «Цвете магии», метафизика Плоского мира до боли похожа на кальвинистские представления о предназначении, и Смерть холоден до крайности. Тем не менее, уже в «Море» мы видим, как Смерть обращается со смертными, у которых не истекло время в песчаных часиках – к примеру, своим подмастерьем Так как Мор – человек, а не антропоморфизация силы природы, то и ошибки его – человеческие. Спас княжне жизнь и нарушил баланс сил во вселенной. С кем не бывало? В первой своей книге Смерть придерживается того мнения, что СПРАВЕДЛИВОСТИ НЕТ. ЕСТЬ ТОЛЬКО Я. При этом Смерть предлагает Мору отличные условия трудоустройства (карьерный рост, пропитание, ночлег, путешествия по всему миру) и с пониманием относится к промахам юноши: – ТЫ ДОЛЖЕН НАУЧИТЬСЯ СОСТРАДАНИЮ, ПОДОБАЮЩЕМУ НАШЕМУ РЕМЕСЛУ. – В чём оно заключается? – В ОСТРОТЕ ЛЕЗВИЯ. Можно сказать, что в первую очередь Смерть – существо, не лишённое рабочей этики. Он гордится своей ручной работой: в других вселенных Смерти собирают урожай на комбайнах. У него есть предназначение, силы, которые соответствуют этой мрачной миссии, и даже свой коттедж во вселенной-паразите (не спрашивайте). Без спойлеров отметим, что в «Море» Смерть в свойственной манере даже выражает эмоции грусти и счастья. Образ Смерти окрашен в заключении книги более тёплыми тонами, чем при первом знакомстве: в нём появляются нотки человечности. Продолжение статьи читайте у нас ➡️в телеграфе и ➡️на дзене Автор: в.п.щукин #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  10. Сегодня над Санкт-Петербургом как нельзя кстати сгустился настоящий лесной туман. А наш фестиваль тем временем уже на финишной прямой! Сегодня выходит материал о Терри Пратчетте, самом популярном современном английском писателе, и его юмористическом портрете Смерти в серии книг «Плоский мир». А завтра день еще более насыщенный: узнаем о том, как авторы мистики и ужасов меняют наше восприятие реальности, поговорим с художником и искусствоведом Людмилой Сопатовой на тему «мистика – как особенность мировоззрения», ну и подведем итоги розыгрыша!🔥 #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  11. Хитклифф Образ Хитклиффа полностью соткан из мрачных народных легенд. Он появляется в доме Эрншо ниоткуда — отец семейства привозит его из Ливерпуля. Мальчик не говорит по-английски, у него темная кожа и глаза. С самого первого дня старая служанка Нелли и окружающие называют его «дитя дьявола», «цыган» и «гуль». В кельтском фольклоре есть популярный мотив о подкидышах (changelings). Считалось, что фейри или злые духи крадут человеческих младенцев, а вместо них подбрасывают своих детей — внешне угрюмых, странных, не умеющих любить, но обладающих разрушительной энергетикой. Хитклифф ведет себя именно так: он не проливает слез, не прощает обид и методично уничтожает обе семьи, приютившие его. Ближе к финалу, когда Хитклифф морит себя голодом и бредит на пороге смерти, Нелли начинает испытывать перед ним первобытный ужас. Она смотрит на его мертвеющий взгляд, жуткую улыбку, обнажившую зубы, и всерьез задается вопросом: «Кто он? Человек ли он вообще? Не вампир ли это?». Для викторианской литературы того времени это были очень смелые и пугающие фольклорные образы. Эмили Бронте была очень внимательна к мелким крестьянским суевериям Йоркшира: Когда Кэтрин сходит с ума от лихорадки, она начинает в бреду выдергивать перья из своей подушки и сортировать их. Она безошибочно определяет: «Это перо дикого голубя... А это чибиса. Чибисы вьют гнезда на болотах. Черный чибис летел над моей головой...». В йоркширском фольклоре существовало строгое табу: нельзя спать на подушках, набитых перьями диких птиц (особенно голубей или дичи), иначе умирающий человек будет мучиться и не сможет легко испустить дух. Когда Кэтрин умирает, Хитклифф бьется головой о стволы деревьев, а в доме открывают окна. По старинному британскому обычаю, в комнате умершего обязательно открывали окно сразу после кончины, чтобы выпустить душу на волю, иначе она застрянет в доме и станет злым духом. Самый финал романа — это чистый фольклор, ушедший в народ. Маленький мальчик-пастух встречает на болотах призраков: «Я видел Хитклиффа и женщину под навесом скалы». Местные крестьяне клянутся, что Хитклифф ходит по пустошам в обнимку со своей Кэтрин каждую грозовую ночь. Их страшная, разрушительная земная любовь превратилась в новую местную легенду, которой матери будут пугать детей. Эмили Бронте не просто написала готический роман. Она зафиксировала саму душу старого Йоркшира — дикую, языческую, сопротивляющуюся христианской морали и правилам приличия. В «Грозовом перевале» фольклор — это не просто декорация, это топливо, на котором горит всесокрушающая страсть героев, заставляющая их любить и ненавидеть даже по ту сторону могилы. Автор: Женя Борисова Канал: https://t.me/jhenya_snova_botaet #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  12. «Грозовой перевал» / «Wuthering Heights» Йоркшир Полноценным героем романа выступает сама природа Йоркшира. В британском фольклоре вересковые пустоши (moors) — это не просто красивая география, а «ничейная земля», пограничная зона между миром живых и потусторонним. Это место, где законы человеческой морали и цивилизации перестают работать. Неслучайно усадьба Мыза Скворцов (где живут утонченные Линтоны) находится в низине — это островок человеческой культуры. А Грозовой перевал (дом Хитклиффа) стоит на самой вершине холма, открытый всем ветрам и бурям. В фольклоре такие возвышенности считались местами, где беснуются духи. Сама природа Грозового перевала ломает людей, делая их такими же суровыми и дикими, как согнутые ветром ветви старых деревьев у порога. Призрак Самый жуткий и мистический момент романа происходит в самом начале, когда квартирант Локвуд ночует в Грозовом перевале. Ему снится (или не снится?), что ветка дерева бьет в окно. Он разбивает стекло, протягивает руку наружу, и его пальцы сжимает ледяная ладошка. Голос стонет: «Впустите меня... Я Кэтрин Линтон. Я сбилась с дороги на болотах!». Призрак пытается забраться в дом целых 20 лет. Здесь Бронте использует классическое британское суеверие о «неприкаянных душах». Согласно поверьям северной Англии, человек, умерший в состоянии сильной земной страсти, ярости или не искупивший грех, не может уйти в мир иной. Кэтрин сама говорит при жизни, что ей приснился сон, будто она попала в рай, но плакала там от тоски по Грозовому перевалу, и ангелы в гневе сбросили её обратно на землю. 🔽

  13. 📕Призраки вересковых пустошей: как Эмили Бронте вшила йоркширский фольклор в «Грозовой перевал» Если книга Агаты Кристи — это чашка чая с каплей яда, то «Грозовой перевал» Эмили Бронте — это глоток ледяного штормового ветра на йоркширском болоте. Опубликованный в 1847 году под мужским псевдонимом Эллис Белл, этот роман шокировал викторианскую публику. Читатели ждали привычной любовной истории, а получили дикую, первобытную драму, которая больше похожа на оживший древний миф, чем на светский роман. Но откуда в этой истории столько первобытной дикости? Чтобы понять это, нужно взглянуть на саму создательницу романа. Эмили родилась в 1818 году и была, пожалуй, самой загадочной и замкнутой из трех знаменитых сестер-писательниц. Большая часть её жизни прошла в изолированном церковном доме городка Хоэрт, окруженном теми самыми суровыми йоркширскими болотами. Эмили росла настоящим «диким ребенком». Пока её сестры Шарлотта и Энн пытались соответствовать викторианским идеалам, Эмили плевать хотела на светские приличия. Она практически не общалась с чужаками. Попытки отправить её учиться или работать гувернанткой за пределами дома заканчивались тяжелейшей депрессией и физической болезнью — вне родных болот она буквально задыхалась. Зато дома она была в своей стихии. Эмили обожала природу и животных, её лучшим другом был огромный свирепый пес Кипер, помесь мастифа и бульдога. Она могла часами бродить по вересковым пустошам в одиночестве, разговаривать с птицами и жадно слушать рассказы местной служанки Табби Кроули о старой Англии, феях, проклятиях и призраках. Из этого дикого фольклора позже и родился «Грозовой перевал». При всей своей замкнутости хрупкая девушка обладала поистине стальным характером. Известен случай, когда Эмили укусила бродячая собака. Она никому ничего не сказала, пошла на кухню, сама прижгла рану раскаленным докрасна утюгом и как ни в чем не бывало вернулась к делам. Писательство и поэзия были её тайным убежищем. Она писала стихи на крошечных клочках бумаги, которые прятала в коробки. Когда Шарлотта случайно нашла их, она была поражена их мощной, темной энергетикой и уговорила сестру опубликоваться. Эмили Бронте ушла из жизни невероятно рано — в 30 лет, от чахотки. Она до последнего дня отказывалась от помощи врачей, заявив: «Если мне суждено умереть, я умру сама». Она так и не узнала, что её единственный роман, который критики поначалу назвали «грубым и чудовищным», навсегда изменит мировую литературу. Давайте разберем, какие темные народные предания и суеверия Эмили спрятала на его страницах. 🔽

  14. +4

    7 книг в мистической британской традиции XIX-го века: 1. Занони, Эдвард Джордж Бульвер-Литтон (1842) Девятнадцатый век в Великобритании – век повторного открытия богатейшей мистической традиции, которая сложилась в туманном Альбионе. Начать знакомство с тем, как это наследие осмыслялось в викторианскую эпоху, можно с «романса и не романса» Бульвер-Литтона про бессмертного Занони, жертвующего своей вечной юностью в угоду божественной любви. Этот простой сюжет писатель-оккультист разворачивает в космическую драму: и вновь горит лампа Розенкрейца, вновь плавится металл в алхимическом тигле. 2. Послание мертвеца, Флоренс Мэриетт (1894) На слуху английской читающей публики 1870-х было много имён, но среди них особенно выделяется Флоренс Мэриетт: писательницы, которая славилась как энергичным, живописным стилем, так и шокирующими сюжетами. «Послание мертвеца» – одновременно и отражение «Рождественской истории» Диккенса, и памфлет против опытов над животными, и любопытное выражение викторианского спиритуализма. 3. Маг, Фрэнсис Барретт (1801) Бывают же странные знамения: именно в первом же году девятнадцатого века вышел «Маг» Барретта, представивший георгианской Британии забытые секреты Парацельса и д’Абано (хотя автор не стесняется заявлять, что читал всех-всех-всех). В наш список «Маг» попадает на правах документа эпохи: именно с таких трактатов-компиляций начинался долгий путь Европы к вере в медиумов, теософии и магическому поединку Йейтса с Кроули (уважаемые члены общества, между прочим) на ступенях ложи Золотой зари (абсолютная правда). 4. Сквозь тусклое стекло, Джозеф Шеридан ле Фаню (1872) Главным вампиром Британии заслуженно считается Дракула из шедевра Стокера, но у трансильванского воеводы есть неожиданная предтеча: «Кармилла» Шеридана ле Фаню, входящая в сборник загадочных историй про призраков, двойников и фамильяров. Этот ирландский писатель – мастер не ужаса, а страха: его новеллы полны наводящего мурашки саспенса и тревожных встреч с потусторонним. 5. Иерусалим, Уильям Блейк (1820) Раз мы уже заговорили о праотцах и традициях, невозможно обойти стороной кульминацию творчества Уильяма Блейка, поэму «Иерусалим», вещь, которую невозможно описать. Это абсолютная поэзия. Это ещё и сто гравюр, создаваемых визионером на протяжении шестнадцати лет, чтобы рассказать выносящую мозг историю о грехопадении, человеческом разуме, Альбионе, ангелах и спасении души. 6. Поворот винта, Генри Джеймс (1898) К концу девятнадцатого века готическая литература исчерпывала себя – публика требовала чего-то свежего и волнительного. «Поворот винта» стал ответом на этот запрос: призраки этой повести – призраки писателя, который признавался, что видит их везде; они мерцают в самом тексте, а не воображении. «Поворот» остаётся своего рода кульминацией богатейшей литературной традиции, родившейся из «Франкенштейна» и «Джейн Эйр» и одним из оснований уже современного хоррора. 7. Кельтские сумерки, Уильям Батлер Йейтс (1893) Как мы уже намекали, ирландский поэт Уильям Йейтс знаменит не только за гениальную символистскую поэзию, но и за горячий интерес к магии и тайным учениям. Его сборник «Кельтские сумерки» – результат кропотливой обработки деревенского фольклора, которая придаёт историям про призраков и фей ироничную лёгкость и игривые нотки макабра. Джойс называл «Сумерки» самой счастливой книгой Йейтса, и по сей день она остаётся одной из лучших норок, ведущих в мир ирландских народных фантазий. Все книги в электронном виде смотрите в следующем посте🔻 Автор: в.п. щукин #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  15. После восстания Кельтский дух обретал тело, начал носить зелёную форму и танцевать запрещённые танцы, приколол брошь в виде кельтской арфы (популярный мотив у ювелиров тех лет) и готовился к действию. Гэльская лига превратилась в революционное движение. Действие свершилось в дни Пасхальной недели 1916 года — Пасхальное восстание ознаменовало начало новой эпохи. Не все оставили мистические видения и духовные беседы — Йейтс, например, удалился в деревню нормандскую башню со своей семьёй и продолжил писать стихи, Расселл живописал леса Рохина и редактировал журнал. Но некоторые участники ирландского Движения искусств и ремёсел принимали непосредственное участие в борьбе за независимость. 19 мая 1923 года под удар попала типография Cuala Press. Были арестованы работницы, состоявшие в боевой организации «Совет ирландских женщин». Однако именно в тюрьмах и лагерях интернированных кельтские плетёнки перестали быть украшениями и стали символами протеста. В лагере Балликинлар заключённые создали «Книгу Балликинлар» — альбом с подписями около тысячи узников, где каждая страница была украшена кельтской орнаментальной каймой. Заключённые делали украшения «в кельтском стиле» и оформляли так собственную газету. Так закончились «кельтские сумерки» — шла настоящая, жестокая и кровавая война за свободу Ирландии. Кельтский дух стал духом свободы. Но это уже совсем другая история. Автор: Софья Егорова Канал: https://m.vk.ru/egosofia #МистикаВКультуреБританскихОстровов #НеДиванныйКультуролог

  16. +1

    Кельтский Ренессанс: лингвисты и мистики во главе В 1893 году ирландский лингвист и будущий президент Ирландии Дуглас Хайд создал Гэльскую лигу — организацию, занятую сохранением национального языка и культуры (в числе прочего, создавшую строгий канон ирландского танца). Первый шаг к возрождению сделали поэты и драматурги, но довольно скоро кельтский дух оброс плотью — плетёнками, кружевами, вышивками. Иллюстрации к текстам Йейтса рисовала Алтея Джайлс — её работы, в которых утончённый символизм сочетался с кельтским вариантом ар-нуво, Йейтс назвал «олицетворением красоты, которую нельзя увидеть телесными глазами или изобразить иначе, кроме как символами». Джайлс, как и Йейтс, состояла в герменевтическом Ордене Золотой Зари, что, безусловно, добавляло мистицизма её рисункам. Её обложка для сборника «The Secret Rose» сочетала кельтские плетёнки с розами, шипами и корнями. Эти бесплотные, навеянные орнаментами кельтских реликвий и оттенками туманов, образы дали толчок развитию ирландской ветви Движения искусств и ремёсел. Женский «кельтский дух» В то же самое время британские меценатки, потрясённые нищетой, которую увидели в Донеголе, решили возродить традиционные ирландские ремёсла, чтобы позволить местным женщинам зарабатывать на жизнь. В декабре 1883 года Элис Харт основала Donegal Industrial Fund. Её «вышивка Келлс», узоры которой словно сошли со страниц ранних ирландских манускриптов, получила золотую медаль на выставке Inventions Exhibition в Лондоне в 1885 году. Харт открыла магазин на Нью-Кавендиш-стрит в Лондоне, а работы фонда выставлялись в Чикаго, Эдинбурге, Ливерпуле и Париже. Сёстры Йейтса также сделали вклад в развитие местных мастерских и книгоиздания. В 1902 году Лили и Элизабет Йейтс вместе с Эвелин Глисон основали Dun Emer Guild — мастерскую, которая ставила целью «предоставить работу ирландским женщинам, создающим предметы искусства с использованием исключительно ирландских материалов». Гильдия специализировалась на ткачестве, вышивке и книгопечатании на ручном прессе. В 1908 году сёстры отделились от Глисон и начали новый бизнес — Cuala Industries. Cuala Press — единственное издательство «Движения искусств и ремёсел», где работали исключительно женщины. Надо сказать, «кельтский дух» в те годы был преимущественно женским — вспомним хотя бы Мод Гонн, непокорную музу Йейтса, которая создала организацию «Дочери Ирландии», считая, что мужчины недооценивают женский вклад в дело национальной независимости. Золото и витражи В 1894 году прошла первая выставка Ирландской ассоциации декоративного искусства, созданной художницами Миной Робинсон и Этой Лоури. Были представлены работы художниц и мастериц, сохраняющих традиции ирландского ремесла и вдохновленных национальными мотивами. Участница теософского общества, созданного поэтом-мистиком Джорджем АЕ Расселлом, Миа Крэнвилл вдохновлялась образами фольклора, создавая золотые и серебряные броши, украшенные эмалью. В дальнейшем, в 1924 году, она вручила свой роскошный Сенатский ларец первому ирландскому Сенату. Иви Хоун и Вильгельмина Геддес возрождали искусство церковного витража. Разумеется, мужчины-художники не избежали увлечения средневековьем. Этот же подход, но в ключе большего историзма, стал ведущим для творчества художника Гарри Кларка, который в 1915–1917 годах создал одиннадцать из семнадцати витражей для часовни Хонана в Корке. Часовня эта признана шедевром ирландского архитектурного и декоративно-прикладного искусства. 🔽

  17. Older posts