Нечаев

«Дух Анкориджа»: максимум возможного Прошло 11 месяцев с момента появления «Духа Анкориджа». С тех пор в соцсетях критики и сторонники «Духа» сражаются с завидным упорством. Первые высмеивают его как дипломатический просчёт Москвы. Вторые ищут ритуальные способы наполнения новыми смыслами, обсуждая спортивные, культурные и инфраструктурные инициативы. Но, на мой взгляд, и те и другие смотрят не туда. Они меряют результат по шкале «добились / не добились мира». А надо – по шкале «изменилось / не изменилось соотношение сил». Тем более что внешние условия для переговоров складывались не в пользу Москвы: Дональд Трамп увяз на Ближнем Востоке, а европейцы ушли в системную милитаризацию и подготовку к прямому конфликту с Россией. Год назад я писал, что в Москве изначально не питали иллюзий относительно стопроцентной реализации договорённостей – слишком сильным было сопротивление Европы и оппонентов Трампа внутри Штатов. Поэтому ключевой задачей виделось другое: добиться выхода США из активной фазы конфликта или, как минимум, радикально снизить степень их участия в нём. И – что принципиально важно – сделать это без остановки боевых действий с нашей стороны, без заморозки по линии фронта. Сейчас, спустя 11 месяцев, мы можем констатировать: эта цель во многом достигнута. Да, американцы продолжают передавать данные спутниковой разведки и продавать оружие европейцам, которые затем отправляют его на Украину. Но это совершенно другое качество участия, нежели при администрации Джо Байдена. Тогда Вашингтон был главным донором, главным координатором и главным драйвером. Сейчас основные расходы и основную тяжесть снабжения тянет на себе Европа. А теперь давайте представим альтернативу. Что было бы, если бы американцы продолжали напрямую финансировать и поставлять оружие в тех же объёмах, что при Байдене, плюс к этому шли европейские расходы? Насколько сложнее нам было бы вести СВО? Насколько бы это затруднило каждую наступательную операцию? Насколько тяжелее нашей экономике было бы справляться с санкционным давлением и растущими рисками? Ответ очевиден: мы бы продолжали вести борьбу с противником, ресурсная база которого была бы заметно мощнее, а наши возможности для манёвра были бы существенно ограничены. А значит, каждая наступательная операция требовала бы больше сил, больше времени и больше жертв. Вот в этом и кроется главная практическая польза «Духа Анкориджа». Если нам удалось так или иначе упростить жизнь солдату на передовой, облегчить нагрузку на наших производителей, выиграть время и ресурсы – это результат, ради которого стоило работать. Кроме того, мы не остановили боевые действия, не дали противнику передышку для накопления сил, но при этом сами получили возможность тратить ресурсы с оглядкой на то, что впереди нас может ждать куда более серьёзный конфликт, требующий несопоставимо больших затрат. Напомню: политика – это искусство возможного, а не безосновательно желаемого. С точки зрения возможного, мы вытащили из «Духа Анкориджа» максимум. Другое дело – как мы этим максимумом распорядились. Но главное: мы не допустили сценария, при котором США и Европа продолжали бы выступать против нас единым фронтом с общим бюджетом, общими поставками и общей координацией. Это совсем не то же самое, что воевать против объединённого военно-промышленного потенциала Запада. Поэтому без малого год в таком конфликте – это тысячи спасённых жизней и миллиарды сэкономленных рублей, которые можно применять и тратить иначе – исходя из принципа разумной достаточности.