ПОЛИНА МУЗЫКА. Фершробен

Самым грустным в детстве было то, что совершенно никому до меня не было дела. Я была ребенком, об которого пытались спастись, в существовании которого пытались найти смысл (потому что ни в чем другом он не находился), но я как человек никого не интересовала. Мне всю жизнь было безумно одиноко, и я никогда не понимала по-настоящему как быть с кем-то близкой. Я понимаю сейчас примерно что такое близость, но я не могу понять, способна ли я действительно на нее или нет, она это или нет… кажется я живу просто праздником сближения, но когда дело доходит до самого важного — я ничего не могу. И самое грустное — это то, что чем мне больнее, тем сильнее я хочу сблизиться с кем-то, но тем отчаяннее я саботирую эту близость, потому что глубинно не верю в то, что заслуживаю ее, не чувствую, что способна на нее и не понимаю, смогу ли я вынести эту близость или отвержение меня в ней. Поэтому в какие-то моменты я просто закручиваюсь в спираль самоутверждающегося одиночества, регрессируя до маленькой девочки, которая так хотела, чтобы хоть кто-то ее спас. Но никто никогда не спасал, а когда спасение обещалось — это были пустые слова. В моменты особой боли я ни к кому не могла подойти, я выносила все одна и только надеялась, что несмотря на мои отворачивания и саботаж, кто-то все же рискнет меня спасти. Мне всегда хотелось отчаянного шага от другого навстречу ко мне, такого шага, на который я надеялась от мамы, от папы, от тех кого я любила. Хотя я сама, честно говоря, чаще отворачивалась от других… Грустно, что я не чувствую, что от этого возможно излечиться — от невозможности близости, от багажа своей боли, от неспособности не оказываться в неожиданном мраке в самый неподходящий момент, излечиться от всего навоспитанного — настолько родного, что сложно поверить в то, что это родное — больное.