Мохолит

На конкурсе рассказов «Фантлаба» победила нейросетевая работа. И была радость обманувших, и негодование тех, кого. Странно, что жюри провёл рассказ с уликами вроде: «Это не поэзия. Это протокол испытаний…» Некоторые участники сразу обо всём догадались, но их доводы потонули в возражениях, что «рассказ трогает за живое» и «берёт за душу». Мелодраматичность, надрыв, слезливость — это ведь тоже характерные признаки генеративных текстов, натренированных на людской спрос. Всё же нейросети занимаются своего рода порнографией. Что такое порнография? Это крупный план, внимание к выставленной напоказ детали. Поэтому бывает оружейное порно или фуд-порн. Любая вещь, заставляющая вожделеть её через непристойно яркое или громкое, через оголённость отдельного своего признака, может быть названа порнографической. Нейросетевое творчество в том числе. Особенно это видно по музыке, где с каким-то турецким пришептыванием или бабьим фолк-завыванием машина пропевает то, что именно хочет услышать народ: Жарится, жарится девичий пирог, А на утро парень получает срок. Как и порнография, это всё ещё дело низов, тех же сетевых конкурсов. Интересный, конечно, феномен. Смысл творчества в том, чтобы выйти из царства необходимости, сделать что-то необязательное, ненужное, не требующееся само по себе и потому свободное, ничем не определённое. Это акт радикальной растраты. Нейросеть сводит творчество к чистому удовлетворению от окончания, точнее — от наблюдения за окончанием. Можно даже сказать, что в эпоху нейросетей появились писатели-куколды. Писатель-куколд — это автор, который хочет, чтобы его текст был написан другим. Некоторым мужчинам хочется отдать сопернику свою женщину, чтобы пережить максимальное из возможных унижений и тем, как ни странно, укрепить пошатнувшийся авторитет. Куколд сам создаёт ситуацию своего полного унижения, чтобы заиметь над ней мнимый контроль. Ничего более ужасного со мной случиться уже не может, я встретил свой главный страх и потому силён. В случае нейросетей речь о такой же опережающей капитуляции. Подразумевается, что рано или поздно машина научится творить безупречно, и лучше заранее объявить себя побеждённым, дабы не переживать неконтролируемую катастрофу. Перформансы с подменой текстов словно пытаются инсценировать добровольность такого исхода, люди хотят быть режиссёрами собственного исчезновения. Как мог бы написать современный философ: куколдское, слишком куколдское. Интересно, что борьбу за «чистоту» творчества в основном ведут люди среднего возраста. Молодёжь охотно закидывается нейрослопом, старшее поколение не понимает, что вот этот брякающий на пианино кот ненастоящий. Обычно бунт тридцатилетних выглядит кисло, всё же по известному выражению Лассаля, гусар, который не погиб к тридцати годам, прохвост, а не гусар. Но тут вышло так, что именно средний возраст умеет отличать подделку от подлинника и, самое главное, хочет это делать. В чём причина? Уинстону Смиту из «1984» не было даже сорока. Роман часто воспринимается как противостояние Системы и Человека, но там есть и третья переменная — пролы, к которым Уинстон совершает подробное путешествие. Культурно народ ангсоца обслуживает машина. «Забористые пятицентовые повестушки, скабрезные фильмы, чувствительные песенки» сочинялись для пролов «вообще без участия человека» на особого рода «калейдоскопе». Оруэлл полагал, что пролетариат дурят и нужно только освободить его, как не милорда глупого с базара понесут: Соси, родная, ты у нас в долгу! Пила ты кровь веками, издеваясь над людьми Теперь сама за медяки услуги их прими! Уинстона толкает на бунт смутное ощущение, что мир когда-то был иным. Он видит сон о Золотой стране: на лугу женщина с тёмными волосами срывает с себя одежду так, что целая система оказывается сметена в «небытие одним прекрасным взмахом руки». Уинстон просыпается со словом «Шекспир» на устах. Великолепная сцена. И никакой порнографии.