«Раз, два, три — замри» Ольги Аристовой (1989). Книга зашла, хотя всё в ней — от содержания до габитуса — как раз то, что обычно не нравится. Три подружки живут в Находке начала нулевых. Ламинария, педофилия, мат. Вместо сюжета друг друга захлёстывают тяжёлые волны чернухи. Девочки не могут найти собственный, потребный их проблемам язык, поэтому на ощупь перебирают масс-культурные и разрушительные суррогаты. Мир, в свою очередь, перебирает их. Так над текстом поднимается смрадный дух порченного взросления: С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине. Вряд ли перед нами проза места. Для этого, за исключением морской флоры, маловато регионализма. Скорее, хотели передать состояние, с чем отлично сочетается стиль — громкий, накрашенный, неуместный как всё в теле четырнадцатилетнего подростка. В обычных условиях стыдно читать о том, что кладбище мнётся у дороги как старая шалава, но в рамках возраста и времени неуклюжая лексика замечательно передаёт эпоху. Иногда получается действительно красиво. У тайфунов тюленьи животы… Пожалуй, так. И вроде бы Аристова использует те же приёмы напёрсточницы, что и её товарки у международного вокзала, вроде бы пишет служивую, идеологически верную прозу со всеми положенными чатланкам ку, даже картонку на рынке и ту упоминает, но что-то отличает её от остальных, хотя бы от той же Нырковой, которая писала про близкий Сахалин. Так сразу и не сказать что. Наверное, Аристова делала художественную историю. Вот в чём причина. Обычно тексты поколения я/мы асексуальны, в них нет плоти, они плоски и пространны, как длинный пост в соцсети. Это такое долгое выговаривание, где сам процесс распаковки важнее содержания. То, что ты заговорил, принципиальнее того, «о чём» и, тем более, «для чего». Текст как бы оправдывает сам себя, не нуждается в художественном сопровождении. Зачем? Оно искусственно, а автор искренен. Искренность… мало что может быть глупее. Напротив, Аристовой интересны её герои. Она не отпускает их, постоянно дописывает портрет. Ей важна природа, а это вообще редкость. Пейзажи были бы совсем хороши, если бы не дрянца на послевкусии от такой вот избыточности: «над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака». Кое-какую детальность можно счесть шедевральной. Например, «китовье пение пустых качелей». По всему видно, что старались, ну и, собственно, перестарались. Задолго до финала текст схлопывается в скучный самоповтор, из-за чего приходится резко смешивать сталинские репрессии, эмиграцию и СВО в тот коктейль, каким потчуют на ереванских вписках. И всё же неплохо. Повесть Аристовой напоминает тяжёлый неподвижный пласт воды, которым можно накрыться, пока на поверхности буря. Есть много приятного в том, как на глубине с хрустом ломает уши. За писательницей чувствуется собственное мироощущение, и весьма жаль, что её вытащили из воды и увели в своё кислотное стойбище конокрады. Мало что так портит литературу как участие в заряженном сообществе, которое диктует правила письма, а взамен безоговорочно потребляет его. Люди сидят и по кругу заштриховывают раскраски. Удивительно насколько властной может быть среда, как сильно она может подавить вольное дело текста. Причём отдаёшься ей добровольно, в согласии с личными убеждениями. Тебе не придётся подстраиваться под чьи-то ожидания, если эти ожидания твои собственные. Так образуется слоевище — вегетативное писательское тело, лишённое настоящих тканей. Повесть не использует это слово, но ей, так много рассказывающей о водорослях, стоит быть благодарным за мысль о нём. Слоевище… кажется, мы на пороге открытия большой важности. Вы чувствуете? Вы определённо чувствуете. Если Катя зажжет свою спичку, станет ли она вся пожар? Не станет, Ольга.