Отстрадавшееся Средневековье

Сознание средневекового человека – особенно клирика, как Опицин, – было богоцентрично. Размышляя о мире и своем месте в нем, он постоянно обращался к фигурам и символам из христианской традиции. Можно было бы ожидать, что в центре системы колец он поместит свой портрет. Но нет – там изображена Дева Мария с Младенцем, восседающая на престоле. Надпись на ее нимбе гласит, что это Церковь, а ребенок на ее коленях – «христианский народ». Линии, прочерченные по обе стороны от Богоматери: «Духовная гордыня, поднимающаяся ввысь» и «Плотское желание, низводящее во глубины» – говорят о помехах на пути спасения. Вокруг Матери и ее Сына авиньонский клирик, словно на многочисленных изображениях Христа во славе, поместил символы евангелистов. Обычно это лев – Марк, телец – Лука, орел – Иоанн и человек или ангел – Матфей. Но Опицин не был бы Опицином, если бы не придумал что-то свое – ни на что не похожее. Он изобразил евангелистов-малышей: запеленутого младенца, теленка, сосущего молоко, орленка, вылезающего из яйца, и львенка, которого Мария держит в руке. Каждое из этих неожиданных существ снабжено подписью. Младенец в пеленках – «Сын человеческий в его смертной личности, подвластной времени», теленок – «сын вожделения изобилия благ», львенок – «сын гнева во грехе», а орленок – «сын возрастающей гордыни». Выходит, что перед нами не просто необычное переосмысление символики евангелистов, а нечто большее – размышление об изъянах человеческой природы, нечистоте, в которой рождается человек, и о возможном пути к очищению. Этот путь олицетворяют взрослые евангелисты в привычном обличье, которых Опицин изобразил вне системы окружностей. Лев, телец и орел. Последний, ангел – символ Матфея, тут получает облик Христа. Между четырьмя евангелистами Опицин поместил четыре человеческие фигуры. Это его автопортреты в четырех возрастах: в 10, 20, 30 и 40 лет. В 10 он еще мальчик, в 20 – простой клирик, в 30 – священник, в 40 – писец при папской курии, который сложив руки в жесте молитвы, смотрит на Матфея-Христа, возвышающегося над схемой его жизни. В Средние века авторы книг или их переписчики время от времени изображали самих себя на пергаменных страницах. Эти «автопортреты» не имели портретного сходства, но представляли типаж – богослова, преподносящего свой труд Деве Марии, или монаха-писца, склонившегося над листами, разложенными на столе... Однако автопортрет из четырех «я», образ себя в потоке взросления, до Опицина нам не известен. Подпись рядом с 10-леткой говорит о его первых пороках. После того, как его оторвали от груди матери, он привязался к первой суетной радости – игрушкам, искусно вырезанным из дерева. Когда он подрос, появились другие угрозы. Вокруг только и говорили о раздорах и войнах, которые бушевали в тех землях. И семья очень рано вовлекла его в дьявольскую вражду между партиями. Проклятые гиббелины, проклятые гвельфы!