Отстрадавшееся Средневековье

На выставке "Алмазная колесница", посвященной буддистскому искусству Калмыкии, Бурятии и Тувы, которая сейчас проходит в Пушкинском, висит громадная танка - «Подношение восьми ужасным» (Бурятия, Эгитуйский дацан, начало XX века). Буддисты - последователи Алмазной колесницы (Ваджраяны), господствующей в Тибете, Непале, Монголии и в землях к северу от нее, не сомневались в праве изображать невидимое и создали сложнейшую иконографию Будды, бодхисаттв, дхармапал - гневных защитников учения (дхармы) и архатов-святых. Один из самых удивительных сюжетов - дары, принесенные дхармапалам. Этих защитников буддизма и буддистов традиционно изображали как гневных, свирепых существ. Мускулистые, зубастые, пучеглазые, с украшениями из черепов и языками пламени вокруг, они были скорее похожи на демонов и джиннов, как их представляли христиане и мусульмане. Но тут их устрашающая энергия, как считалось, была направлена против сил зла. Самый известный из таких оборонителей - Махакала, просветленный защитник учения, изображавшийся в короне из пяти черепов и с гирляндой из человеческих голов. На таких танках вокруг дхармапал собирали поднесенные им дары: скот, шкуры слонов и тигров, тормы из ячменной муки и масла, а также длинную вереницу человеческих кож, черепов, кишок и глаз (о них - в другой раз). Тем интереснее, что сами дхармапалы тут изображены и одновременно отсутствуют. Они предстают как совокупность одежд, украшений-атрибутов (трезубцев, ожерелий), словно зависших в воздухе вокруг отсутствующего центра. Перед нами "гьенцог" (на тибетском: "собрание украшений"). Пустые одежды, мечи и жезлы, парящие над рукавами, словно их держит невидимая рука, обозначают присутствие не изображенного божества. Формально прием, использованный на этой танке и на османской миниатюре, о которой я говорил выше (одежда, принявшая форму тела, заменяет его; складки ткани и атрибуты собраны вокруг пустоты, которая благодаря им читается как тело), идентичен. Однако логика, лежащая в основе этих образов, совершенно разная. В первом случае - стремление явить человека, не нарушая запрет на его изображение. Во втором - знак присутствия невидимой силы, напоминание о текучей природе реальности, где сущности пребывают в изменениях, особая роль таких образов в почитании свирепых заступников. Тут дары, принесенные божествам, становятся их зримыми "телами".