Отстрадавшееся Средневековье

Роды и идолы Неделю назад я писал про ни на что не похожую, удивительно сложную и болезненную эго-картографию Опицина де Канистриса (ок. 1296 – ок. 1350) – священника из Павии, который много лет служил писцом при папской курии в Авиньоне. Он лучше всего известен диаграммами, которые соотносят его судьбу с судьбами христианского мира и говорят о противостоянии пороков и добродетелей в его душе, а также антропоморфными картами, где Средиземное море и Атлантический океан предстают в облике демонических агрессоров, а похотливая Африка часто искушает Европу. (При этом через карты и одушевление масс земли или вод Опицин говорит не столько о религиозной борьбе христианства с иноверием / исламом, буквальных Европы и Африки, сколько о том же противоборстве сил в нем самом). Важно, что Опицин размышлял о себе не только через диаграммы и аллегорические карты, но и через сюжетные сценки. Видели ли вы когда-либо средневековые изображения рожающих королев и нищенок? В бумажной рукописи с его автобиографическими заметками и картами, которая хранится в Ватиканской библиотеке (Vat. lat. 6435), сохранился визуальный комментарий о богатстве, бедности и равенстве в них, написанный в 1337 году («О добродетелях и пороках богача и бедняка»). Сцена из трех «этажей». На каждом по две фигуры: слева – богач, справа – бедняк. От рождения до смерти. Король и нищий (или просто «простец») не противопоставлены, а уподоблены друг другу. Внизу все яснее всего: тут скелет, там – скелет. Тут в короне, там – без. Все в могиле лежат одинаково, никто не уйдет от смерти. Давняя истина. Два первых «этажа» гораздо интереснее. Королева рожает, лежа на мягкой постели, беднячка в обносках – на куче соломы. Но младенцы вылезают из них одинаково – все в крови. Слева от королевы написано: «Это ложная знатность плоти и крови ветхого и внешнего человека (то есть любого рода в мире)». Между королевой и беднячкой: «У богатой и нищей женщины природа одна… Обе рождают червячков, которые, если их привести к святому потомству Церкви, станут рациональным человеком». Все зачинаются и рождаются одинаково – вопрос в том, что происходит потом. Опицин не строит политических теорий, не отстаивает и не критикует сословный порядок. Его сюжет – равенство природы и пороки каждого из типов людей, коих тут всего два. Под сценами родов младенцы-«червячки» уже выросли. Перед нами богач-государь и бедняк. И оба они обречены (?) на «идолопоклонство». Как в диаграммах и картах, так и тут Опицин применяет один прием: чтобы показать сущность персонажа, он помещает ему на грудь медальон с соответствующей фигурой или сценой. Здесь у каждого в сердце свой «идол». «Сын богатой женщины полностью поглощен привязанностью к статуям мира сего (sculptilium mundi); он стремится наделить свой род еще большими почестями, однако его слава развеивается как дым». Его «идол» тут изображен как замок. У сына беднячки, который, встав на колени, (завистливо?) глядит на короля, на груди в медальоне – такой же государь в короне. Этот человек мечтает о том, чтобы возвыситься: «Сын бедной женщины, в силу привязанности к образу тленного человека, готов по своей воле продать свою свободу ради жалкого рабства, которое позволило бы ему достигнуть суетных почестей». Богач (человек, наделенный властью) и бедняк, – пишет Опицин, – одинаковы по своей природе, никто из них не лучше другого, но каждому из них стоит остаться в том положении, в каком он пребывает. Каждому угрожают свои «внутренние образы», которым он поклоняется, – объекты вожделений. Заместив в их сердцах образ Божий, эти «скульптуры мира» превращают и богача, и бедняка из людей в зверей – не внешне, но сущностно.