Виктор Вахштайн: - Какое скотство! Новый 37-й! – Возмутился коллега обстоятельствами моего спешного отъезда. Я в ответ пафосно закурил. - Нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели. Год 2021-й клонился к закату. Мне не давала покоя вина выжившего. За спиной – тараканьи бега, оставленный в руинах университет, друзья в тюремных камерах, студенты в панике, администраторы в истерике. Жизнь продолжается, но лучше б не продолжалась. Настроения в ближнем круге оставшихся похоронные: произошла чудовищная ошибка, свершилась вопиющая несправедливость, все понесли невосполнимую утрату. Но делать-то что-то надо. Например, спасти все, что еще можно спасти. Я был за это благодарен. Да и сейчас признателен. Но уже через год ситуация изменится. От когорты трагических и глубоко мне симпатичных персонажей, оставшихся на тонущем корабле и печально провожающих взглядом наши исчезающие во тьме спины, отделилась хорошо различимая группа новых оптимистов. Новые оптимисты еще недавно сами сидели на антидепрессантах. Их депрессия от репрессий и шок от войны были неподдельными. Просто обстоятельства поменялись. Конец 22-го стал для них временем надежд. Как оптимизм сменяет трагическую безнадежность? Почему в кромешном мраке они вдруг разглядели новую зарю? С каким недоумением на них должно быть смотрели вчерашние друзья – тоже оставшиеся, но не разделяющие их волнительных ожиданий? Представьте себе человека, перед которым в относительно молодом возрасте открываются головокружительные перспективы. Что-то возглавить. Что-то создать. Повести за собой. Руководить и менять. Оставить след. Это чувство ни с чем не спутать и не с чем сравнить. А теперь представьте другого человека – такого же, но слегка моложе и уже без перспектив. Потому что перспективы открылись первому, а перспектив, как известно, никогда не хватает на всех. И он ждет. Ждет десять лет. Ведь одно дело, когда ты занял очередь за пожилым человеком, которому вскоре предстоит шагнуть к вечной славе или бесславной пенсии (каждому свое). А другое – когда все твои жизненные шансы увели из-под носа те, кто тебя всего на несколько лет старше. Боюсь, это чувство тоже ни с чем не сравнимо. Но отъезд целой возрастной когорты и перед ними открыл головокружительные перспективы. Теперь и у них появилась возможность проявить себя. Что-то возглавить. Руководить и менять. Оставить след. В итоге те, кто в конце 21-го говорили про «Новый 37-й», к началу 23-го произнесли давно ожидаемую фразу: «Хорошо, что крысы сбежали с тонущего корабля». И встали у штурвала. Еще сравнительно молодыми людьми. Если бы я писал роман в стиле Кундеры, то обязательно отделил бы метафору «сбежавших крыс» от метафоры «гной вытек». Про гной мне писали некоторые знакомые преподаватели провинциальных университетов. Но они и февраль 22-го встретили с восторгом. Новые оптимисты февраль встретили с отчаянием, а духом воспряли чуть позже. Это я все еще думаю над заголовком книжки про Лео Ройса – «Крысы поднимаются на тонущий корабль». Когда одни крысы бегут, другие поднимаются из трюма и занимают их место. Ставят паруса. Доказывают всем, что корабль вовсе не тонет, а если тонет, то это вина не пиратов, его захвативших и передавших судно во временное управление уцелевшим крысам. Это вина тех крыс, которые корабль покинули. Наверняка ведь, суки, перед финальным прыжком успели в нем пробоину прогрызть, горючее слить и припасы сожрать. К началу 26-го практически никого из новых оптимистов у штурвалов не осталось. Одни корабли затонули. Другие зашли в ближайший порт и провели дератизацию. Даже на конкурсе неудачников новые оптимисты заняли бы второе место. Так что теперь они снова трагические персонажи. Те, кто тоже остался, но прилива оптимизма в 23-м не испытал, смотрят на них с легким недоверием.