Вчера исполнилось бы 85 лет Сергею Довлатову. Вот #четыретекста, которые помогут нам лучше понять значение этого писателя для нас всех и нашей культуры. James Wood — Sergei Dovlatov and the Hearsay of Memory, The New Yorker Лучший англоязычный вход в Довлатова как в большого писателя, а не просто эсмешного советского эмигранта". Вуд пишет о " Заповеднике", "Зоне", "Чемодане", эмиграции, свободе и памяти — и хорошо объясняет, почему у Довлатова вещи сами по себе почти ничего не значат, а важны истории, которые они тащат за собой. Текст вышел как послесловие к английскому изданию Pushkin Hills. Masha Gessen — The Songs of Sergei Dovlatov, The New York Review of Books Большой эссеистический текст Гессен о том, как Довлатов изменил границы русской литературы, хотя его стиль выглядит лёгким, коротким и почти разговорным. В тексте есть и биография: невозможность нормально печататься в СССР, первая книга за границей, Нью-Йорк, "Новый американец", переводы, публикации в The New Yorker. "Заповедник", Полка, с комментариями Полины Рыжовой Это русскоязычный разбор одной из ключевых довлатовских книг. Хорош тем, что не просто пересказывает сюжет, а показывает связи Довлатова с американской прозой, русским фельетоном, ОБЭРИУ, ленинградским андеграундом и пушкинским мифом. Там же подробно разобрано, почему «Заповедник» устроен не как бытовая повесть про экскурсовода, а как текст о писателе, который пытается понять, что ему делать со словом, жизнью и собственной несостоятельностью. Это удобный текст, если хочется перечитать самого Довлатова осмысленнее. Особенно полезен перед " Заповедником": после него видишь не только смешные сцены, но и всю пушкинскую конструкцию внутри. Marat Grinberg — Invisible Man: Has the Soviet Philip Roth Found Peace in a Cemetery in Queens?, Tablet Очень интересный англоязычный текст о Довлатове как русско-еврейско-американском писателе. Гринберг пишет о "Невидимой книге" , "Зоне" , "Заповеднике" , "Новом американце" , еврейской эмиграции, моральной неоднозначности и довлатовской одержимости собой — с параллелями к Филипу Роту. Этот текст полезен именно нестандартным углом. В России Довлатова часто читают как "нашего ленинградско-эмигрантского автора" , а здесь он помещён в американский и еврейский контекст. Получается другой Довлатов: не только советский человек на выходе, но и писатель, который в Америке так и не стал до конца "американским" , хотя именно там получил признание.