…про Карлсона. Впрочем, я же сразу предупредила, что у меня с ним особые отношения. Кто не спрятался — я не виноват! Так вот. Просмотр того ужасного фильма принес мне не только тревожный сон и «дрожанье левой икры», но и разгадку загадки, преследовавшей с детства. Причем даже непонятно, почему в шесть лет я учуяла там подвох: и рада бы сказать, что «были знаки», но их не было. В первой книге про Карлсона есть эпизод, когда они с Малышом забрались через окно в чужую квартиру, где в одиночестве плакал «чрезвычайно заброшенный» младенец. Незваные заботушки напоили девочку краденым молоком и убаюкали обратно спать, а перед отлетом Карлсон сунул ей в руку кусок колбасы. Но Малыш всё же сказал: — Прошу тебя, не делай этого. — Спокойствие, только спокойствие! — ответил Карлсон. — Мы отучим её родителей убегать из дому по вечерам. — Почему? — удивился Малыш. — Ребёнка, который уже ходит и берет себе колбасу, они не решатся оставить одного. Кто может предвидеть, что она захочет взять в другой раз? Быть может, папин воскресный галстук? И вот этот галстук неустанно меня нервировал, примерно как та шуточка Портоса про миледи. Я об него спотыкалась при каждом новом прочтении, хотя почему бы шведскому папе образца 1950-х гг. не наряжаться в воскресенье в галстук? Может, он в церковь ходит красивый по утрам, пока посторонние люди с пропеллерами кормят его дочь ворованной едой? Но спросить было не у кого, да и что тут, собственно, спрашивать? Ну галстук и галстук, не сомбреро же. Однако мироздание запомнило эту надоедливую особу со странными запросами и отозвалось, пусть и несколько запоздало. Мельницы богов, как мы помним, никуда не торопятся. В фильме эта сценка воспроизведена во всех подробностях, только вместо галстука девочке предлагалось утащить… папино воскресное пиво. О как. Я немедленно схватила оригинал книжки (нет, шведский я еще не освоила, хотя всё к тому идет), повертела во все стороны и бросилась за верификацией к многострадальному коллеге, который по-шведски разумеет и наверняка об этом уже не раз пожалел. Впрочем, даже я уже заподозрила, что «pappas söndagspilsner kanske» — это ни разу не предмет мужского гардероба. «Пильзнер» — он и в Стокгольме «пильзнер». Получается, что бдительные советские редакторы, а может, и сама Лунгина — кто сейчас уже проверит? — заменили пагубные пацанские пристрастия на богоугодный галстук. Детская книжка должна бороться с пороками и поощрять опрятность, а не вот это всё. И пильзнер был безжалостно вымаран цензурой. Но коллега-то мой — тоже переводчик, а значит, не в его власти устоять перед соблазном (такие у нас странные профессиональные девиации, господа). «Не ты одна умеешь печь блины тратить время на поиск бесполезных знаний», — провозгласил он и проследовал за белым кроликом прямиком в нижние слои информационного сумрака. Там мы узнали, что с 1917 по 1955 г. в Швеции действовала так называемая система Братта: крепкий алкоголь гражданам продавали по карточкам — строго ограниченное количество в одни мужские руки. Выпил свою норму в этом месяце — всё, сидишь без вкусного и оздоровляешься, пока очередной лист с календаря не опадет. И настоящий пильзнер крепостью 4,5—5,5 % под этот запрет тоже подпадал. Так что если горе-папаша хотел в свой законный выходной отведать настоящий пильзнер, а не его разрешенный разбодяженный аналог под названием «pilsnerdricka», то эту роскошь надо было сперва добыть в бою, как подобает настоящему викингу. Получается, это было не просто «воскресное пиво», а очень ценное семейное имущество, которое никак нельзя оставлять без пригляда, если твоя беззубая пятимесячная дочь уже умеет разжиться колбасой. Не то что какой-то галстук! Теперь еще осталось выяснить, во что же превратились вставные зубы Ондатра в Шляпе Волшебника, и все гештальты моего детства можно считать закрытыми.