ЛикбеZ

Почему СССР испугался сокращать лишних работников В середине 1980-х советское руководство попыталось провести осторожную экономическую реформу, которая могла серьёзно изменить всю систему управления предприятиями. Её начали готовить ещё при Юрии Андропове. Главная задача выглядела вполне современной: повысить производительность труда без официального отказа от принципа всеобщей занятости. К тому моменту в СССР уже понимали, что экономика перегружена лишними кадрами. Ещё во время реформы Косыгина — Либермана в конце 1960-х выяснилось, что многие заводы, колхозы и учреждения могут работать с меньшим числом сотрудников. Однако массовые сокращения считались политически опасными. Советская власть десятилетиями строила модель, где работа гарантировалась каждому, даже если часть работников фактически не была нужна производству. Реформа 1984 года делала ставку на автоматизацию, внедрение ЭВМ и ужесточение трудовой дисциплины. Журнал «Наука и жизнь» в 1986 году писал, что предприятия Министерства электротехнической промышленности сократили около пяти тысяч человек без ущерба для выпуска продукции. В пищевой промышленности УССР убрали ещё две тысячи ставок. При этом зарплаты оставшихся работников выросли на 15–25%, а коллективы сами начали избавляться от хронических прогульщиков и бездельников. Фактически выяснилось, что советская экономика может работать эффективнее при меньшем числе занятых. Но именно этот вывод оказался слишком опасным для системы. Массовое высвобождение людей означало бы признание: значительная часть рабочих мест существует скорее ради социальной стабильности, чем ради экономики. Любопытно, что сегодня Россия снова сталкивается с похожей проблемой. Несмотря на разговоры о кадровом голоде, многие экономисты говорят об обратном — о скрытой избыточной занятости и низкой производительности труда. По оценкам ЦМАКП, если довести эффективность российской экономики хотя бы до уровня Италии, стране потребовалось бы значительно меньше работников. Но, как и сорок лет назад, вопрос упирается не только в экономику, но и в страх перед социальными последствиями слишком резких перемен.