ЛикбеZ

После Ирана. Куда движется давление Вашингтона и что это значит для Москвы (ч. 1) Заявление Дональда Трампа о необходимости смены режима в Иране прозвучало не как дипломатическая оговорка, а как политическая программа. Президент США дал понять: переговоры — лишь инструмент, а не цель. Конечная ставка — трансформация политической системы в Тегеране. Вопрос, который при этом остаётся за кадром публичной дискуссии, касается не только Ближнего Востока: если логика давления окажется успешной, кто следующий? Логика эскалации Среди сторонников жёсткого курса в Вашингтоне популярен нарратив поступательного давления: каждый успех открывает следующую позицию на доске. Иран — после максимального санкционного удушения — должен капитулировать или рухнуть, освобождая стратегическое пространство. Затем — по логике домино — очередь за другими «осями сопротивления». Реалистична ли эта схема? Частично. Экономическое давление на Иран действительно беспрецедентно: нефтяной экспорт ограничен, финансовые каналы перекрыты, внутренняя нестабильность нарастает. Однако смена режима извне требует либо военного вмешательства, либо внутреннего коллапса — ни то ни другое не гарантировано. Ставка на «управляемый распад» уже провалилась в Ливии и Ираке. Опыт показывает: государство под внешним давлением может долго сопротивляться, пока не найдется альтернативный центр силы внутри страны. Геополитическая траектория: с Запада на Восток? Вашингтонский курс последних лет описывается рядом аналитиков через метафору «движения на восток»: давление последовательно переносится с латиноамериканских режимов на ближневосточные, а затем — потенциально — на евразийские. Венесуэла, Куба, Иран — три точки этой воображаемой дуги. Однако сравнение некорректно по ключевым параметрам. Куба — изолированный остров с минимальной стратегической ценностью для глобальной архитектуры. Венесуэла важна нефтью, но лишена ядерного потенциала и региональных союзников уровня «Хезболлы». Иран — другая весовая категория: региональная держава с разветвлёнными прокси-сетями, ядерной программой и геополитической глубиной. Механическое перенесение сценария с одного кейса на другой — аналитическая ошибка, которую, впрочем, охотно эксплуатирует мобилизационная риторика с обеих сторон. Российский фактор: союзники теряются или держатся? В публичном пространстве — особенно в российском сегменте — активно тиражируется тезис об изоляции Москвы: Запад давит, союзники разбегаются, поддержка Глобального Юга испаряется. Насколько это соответствует действительности? Картина сложнее. Формальная изоляция России в западных институтах реальна. Однако информационное поле намеренно смешивает несколько разных явлений. Воздержание при голосовании в ООН — не то же самое, что поддержка. Торговые отношения с Индией или ОАЭ — не то же самое, что политический альянс. Риторическая солидарность отдельных лидеров — не то же самое, что готовность нести издержки ради Москвы. При этом информационная среда вокруг конфликта формирует фон, в котором принимаются реальные решения. Демонстрация «единства Запада» и «одиночества России» — не нейтральная фиксация, а инструмент давления, рассчитанный на элиты третьих стран. Глобальный Юг: ресурс или иллюзия? Россия инвестировала значительные усилия в укрепление позиций на Глобальном Юге: переговоры об африканских зернах, поставки оружия, дипломатические туры, участие в расширенном БРИКС. Результаты неоднозначны. Африканские партнёры ценят диверсификацию поставщиков и не хотят выбирать стороны — это стратегический расчёт, а не идеологическая близость. Латинская Америка остаётся прагматичной: левые правительства сочувствуют риторически, но не жертвуют экономическими интересами. Азиатские гиганты — Китай и Индия — выстраивают собственные траектории, в которых Россия играет роль партнёра, но не лидера. Институциональные механизмы — ШОС, БРИКС, различные форматы «без Запада» — существуют, однако их реальная консолидирующая сила остаётся невысокой. Это скорее площадки для переговоров, чем инструменты коллективного действия.