Низкая производительность как форма социальной политики Производительность труда в России остаётся хронически слабым звеном экономики. Несмотря на постоянные декларации о модернизации, она растёт заметно медленнее мировых темпов и фактически тормозит развитие. Ключевая причина — не технологическая, а институциональная: конфликт между экономической эффективностью и социальной стабильностью. Для региональных властей важнее сохранить занятость, чем повышать выпуск на одного работника. Массовая автоматизация и роботизация в этих условиях политически токсичны. Губернатор, допустивший резкое высвобождение рабочей силы, рискует столкнуться с недовольством населения и вопросами из центра. При этом в стране отсутствует рабочая система профессиональной мобильности: переобучение, смена профессии и переезд носят точечный характер. За десять лет соответствующие программы охватили около 11 тысяч человек — величина статистически ничтожная. Дополнительный фактор — дешёвый труд. При низких зарплатах бизнесу просто невыгодно массово заменять людей машинами. В результате уровень роботизации в промышленности — около 5 роботов на 10 тысяч занятых — кратно ниже мировых значений. Формируется замкнутый круг: избыточная занятость ведёт к низким доходам, бедности и слабому спросу, а это, в свою очередь, убивает стимулы к технологическому обновлению. Исторически эта логика знакома ещё по советской модели. Полная занятость обеспечивала социальную стабильность, но сопровождалась скрытой безработицей и падением эффективности. Сегодня ситуация воспроизводится в иной форме. Реальный выход — масштабный переток занятости в сферу услуг и рост потребительской экономики, но без кратного увеличения реальных доходов он невозможен. Пока такой модели нет, государство объективно заинтересовано не в рывке, а в консервации низкой производительности как скрытого «полувэлфера».