Прежде чем диагностировать у себя депрессию или заниженную самооценку — убедитесь, что вы не окружены идиотами. Зигмунд Фрейд В июне 1996 года, в паузе между матчами ЧЕ, куда я выезжал в качестве пресс-атташе сборной России, к нам в отель, расположенный между Манчестером и Ливерпулем, заглянули Александр Ширвиндт и Михаил Державин. С первым меня познакомил в свое время Михаил Гершкович, со вторым — Валерий Филатов. Что само по себе не удивительно: Ширвиндт болел за «Торпедо», а Державин — за Ширвиндта. После официальной части, в рамках которой актеры исполнили несколько номеров из своей программы, Олег Романцев попросил меня составить компанию гостям за ужином, который украсили «Голубой виски» и монолог Ширвиндта о магической силе популярности. С тех пор минуло 30 лет, но пока в Москве будут существовать общественные туалеты, эта история останется весьма и весьма актуальной. «Пик моей славы был покорен там, где невозможно себе представить. Я сидел на “Эхе Москвы”, где меня пытала опытная искусствоведка и старалась понять, не до конца ли я скурвился. Я выкручивался как мог. Закончился эфир, я вышел на улицу и забежал в туалет с буквами “М” и “Ж” в подвальчике на Старом Арбате. На входе сидела интеллигентная старая дама — в вольтеровском кресле, которое она, очевидно, приволокла из дома. Я нырнул. Выхожу, вынимаю 10 рублей и слышу в ответ: “Что вы! Что вы! Для нас это такая честь!”» Прозвучало как тост. А он обязывал сделать глоток — не более, ибо я был на работе. При этом не хотелось оставаться в долгу — и, в свою очередь, решил поделиться воспоминаниями примерно на ту же тему и тоже носившими трагикомический характер. 13 августа 1969-го журналистов «МК» пригласили выступить на одном из пивоваренных подмосковных заводов. После того как мы успешно завершили свою миссию, гостеприимные хозяева усадили нас за обеденный стол, где пиво лилось рекой. Я сдерживал себя как мог — по двум причинам. Во-первых, мне предстояла дальняя дорога до Лужников, где играли столичные «Спартак» и «Динамо». Во-вторых, я знал о коварном свойстве пива, которое заметно ускоряет некоторые процессы в организме. Знать-то знал, но все равно не рассчитал. Как, впрочем, и Александр Львов, относительно недавно взятый мною на испытательный срок. В итоге нужда заставила сделать незапланированную остановку у высокого забора, отделяющего территорию Лужников от прилегающего тротуара и шоссейной дороги. На приличном расстоянии от БСА и, следовательно, от людского потока. Плюс сумрачное дождливое вечернее небо. Вдруг, словно следующий кадр в мультике, — мотоцикл и два офицера в милицейской форме. И тут же предварительный приговор: «Циничное хулиганство — от двух лет до...» Предельный срок статьи нам узнать было не суждено по вине Львова: «Да вы знаете, кто это? — перебил он служителя закона. — Леонид Трахтенберг! И если он не попадет на стадион — кто вместо него будет писать репортаж в “МК”?! Вы?» Я тоже осмелел и протянул удостоверение. «Леонид Фёдорович, да вы же мой любимый журналист!» — воскликнул капитан, у которого гнев вмиг сменился на радость. «Не смеем задерживать — не дай бог опоздаете на игру. А то, что случилось, — дело житейское, с кем не бывает... Нам бы с Василием ваши автографы…» Капитан протянул два незаполненных протокола и авторучку. Вероятно, это была вершина моей популярности. К слову, на днях Михаил Пряничников, мой непосредственный начальник в «Спартаке», спросил: «А вы никогда не задумывались над тем, чем отличается известность от популярности?» И чувствуя, что вопросом застал меня врасплох, сам же на него ответил: «По-моему, известность — это когда тебя знают, а популярность — когда любят». Похоже, Михаил прав. Между тем, я уже признавался, что, как и Габриэль Гарсиа Маркес, начал писать, чтобы меня любили. А другой литературный гений, Эрнест Хемингуэй, не скрывал: «Писать надо пьяным, а редактировать — трезвым» (можете прочитать это на Кубе, в его доме-музее). Я же и в том и в другом случае обхожусь без алкоголя. Даже без пива. Подписывайтесь: @leotrahtenberg