Священник Александр Лемешко

«Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Еккл. 1:18). Иногда думаю: чем больше узнаёшь о человеке и его культуре, тем труднее отмахнуться от вопросов, которые раньше даже не приходили в голову. Например, почему в современном искусстве так много интереса к мрачному, демоническому, к сознательному переворачиванию привычных представлений о добре и зле? Я попробовал посмотреть на историю искусства не столько как на смену стилей, сколько как на историю того, что человек считал самым главным. В древнем мире строили храмы богам и изображали их. Греки искали идеальные пропорции человеческого тела, римляне умели удивительно точно передавать облик человека. Христианство принесло иной взгляд: Бог стал человеком, а значит, человеческий лик может говорить нам о Божественном. Икона ведь не просто портрет. Она говорит о человеке, призванном к преображению. Потом европейское искусство всё внимательнее всматривалось в земной мир. Возрождение, барокко, классицизм дали нам невероятное мастерство изображения человека, природы, движения и света. А в XIX–XX веках художники стали задавать другие вопросы. Можно ли передать не сам предмет, а впечатление от него? Можно ли изобразить сон, страх, мысль? Можно ли вообще обойтись без узнаваемых предметов и говорить только цветом и формой? Так появились новые художественные языки. Не потому, что художники разучились рисовать, и уж точно не потому, что всякая абстракция — зло. Но тут есть любопытная подробность. Некоторые основатели абстрактного искусства всерьёз интересовались теософией, спиритизмом и поиском скрытой духовной реальности. Кандинский, Мондриан, Хильма аф Клинт — разные художники, но для них искусство было связано не только с эстетикой. Они искали духовное, хотя и не обязательно там, где его ищет христианин. И вот здесь, по-моему, начинается самый важный разговор. Когда культура перестаёт воспринимать Бога как источник истины, это вовсе не означает, что человек перестаёт нуждаться в святыне. Он начинает искать её где-то ещё. В собственном сознании, в тайном знании, в бесконечном эксперименте над собой. А иногда свобода начинает пониматься уже не как возможность выбрать добро, а как право самостоятельно определить, что вообще считать добром. Отсюда, конечно, не следует, что современное искусство стало сатанинским. Демона можно изображать, чтобы обличить зло; можно — чтобы напугать зрителя и заработать; а можно действительно сделать бунт против Бога своей программой. Это три совершенно разные вещи. И всё же меня настораживает, когда кощунство превращается в самый простой способ привлечь внимание, а разрушение священного выдаётся за творческую смелость. Для христианина вопрос в конечном счёте не в том, насколько точно художник нарисовал лицо или насколько странную форму придумал. Вопрос в другом: к чему его творчество обращает человека? Помогает увидеть красоту мира, достоинство другого, собственную ответственность? Или приучает считать, что никаких границ, кроме наших желаний, не существует? Ведь страшен не новый язык искусства. Страшно, когда человеку уже нечего на этом языке сказать, кроме: «Я сам себе бог».