«Я слышал шепот аммонита» (1992) Исао Ямады тратит всю свою выспренность на твой, зритель, кучерявый, с приставкой «полу», сон о доме с суффиксом «ик». Пока она не самоустранилась, фабула такова: студентик-геолог едет к сестре в деревню, откуда он получил тревожное письмо. На перегонах героя усыпляет ультрамариновое небо, и он видит один сон во множественном числе. О детской мечте найти на Земле место, откуда видны кольца Сатурна; о природной хрупкости сестры, на любовь к которой не запасешься гуаши (режиссёр по совместительству мангака, вот и закономерны рисованные сантименты); о городском пространстве, которого нет в кадре, потому что то, что герою не снится город, не означает, что городу не снится герой. В кадре покамест степь, бетонный каркас (потенция дома), пляж и красно-желтое колесо обозрения, которое замерло субмариной потому что все дети навсегда проснулись. Каждый из 16 миллиметров пленки Ямада тратит на вещественность: стрекот под ногами аммонита (ископаемое, улиточный предок современного моллюска), вновь и вновь забычкованную об линию жизни сигарету, спрессованный в лямку хлопкового платья матери гекзаметр о любви и смерти. Одно на весь фильм событие — ожидание спящим протагонистом дефрагментации: надо поймать тонкую белую ладошку сестры, чтобы зафиксировать её хоть в каком-то возрасте, пространстве, континууме. (прервусь, ведь справа от меня в вагоне метро обнаружились двое японцев, из рук в руки передающих — и разглядывающих — большую банку Nescafe. Видимо, считают на сколько кофейных зерен их надурили). В фильме Ямады герой, с детства завороженный что фактурой, что конкретными окаменелостями, тем же макаром обнаруживает снежинку в снегу и песчинку в песке. Но могут ли атомы, которые принадлежат только твоему взгляду, пересчитать другие? Подвержены ли кристаллические решетки чувств реинкарнации в чужие сны? «Сновидческое» как качество подразумевает наличие плана реальности. Фильм Ямады подразумевает, что каждого кадра, как отдельной грезы, не хватает, чтобы выстроить хронотоп и причинно-следственные связи внутри даже одного плана. Вот и выходит, что героя бросает из снега в песок, что он вынужден оглядываться не в следующий, не в предыдущий кадр — в розовое, желтое, телесное (как придётся) никуда. Никуда, написанное каллиграфическим почерком на мертвом языке. Или на языке, который все никак не успеет родиться. Каждый новый сон тут отменяет логику предыдущего. И если вы думали, что высшая мера пренебрежения этой самой логикой в методах условных «берлинской школы», «Догмы-95», Разбежкиной — то нет, она у Ямады. В фильме, в котором родное лицо исчезает, едва успев присниться и спросить: «Если я открою глаза — все исчезнет?». Мы все геологи, когда не можем заставить любовь окаменеть на домашней полке. (Спасибо Squall за ру. сабы, они тут)