Между пальцами, печатающими год назад дурной сон, по сюжету которого в России остался последний белоснежный ПНД и тот — для Р. Михайлова, и плечом, на котором близкий человек плачет над одним-единственным кадром из фильма Р. Михайлова «Пока небо смотрит» один локтевой сустав. Он начал сгибаться, когда джинны недавно пропели, а я, принимая обычно режиссера и секту его почитателей за сирен, забыл прикрыть уши. И пошел на дно, теперь — с благодарностью. Но то был случай соответствия Михайлова самому себе — сказочнику-компаративисту, который именно на этом фильме чуть ли не впервые смирился с режиссурой как с самоцелью. Я уже говорил, что это большое мужество. «Пока небо смотрит» тоже показывали на ММКФ. На одном из пресс-подходов автор обмолвился: «Будет простой фильм и будет сложный». В «Песнях джиннов» я не усмотрел чего-либо завирального, и когда сейчас подступался к докудраме про банду андерграундных танцоров ёжился от слова «простой». И не простой вовсе, а степ-ап; Михайлов, наблюдая за трюками и выкрутасами брейк-дансеров, словно перенимает основу основ этого стиля. Метод прозрачен, пойди повтори: предельная концентрация на одних участках тела и обесточивание прочих, активных в своей бездвижности. Мозг обязуется акцентировать статику одной конечности в угоду динамики другой. Режиссер здесь, вот по тому же принципу, отказывается от привычной ему умозрительной магии в пользу практической, свой магический же реализм заставляя замереть за пределами кадра. Подвешивает как манифест, оставив в пустоте, но не забыв разлиновать. Так, чтобы камера и зритель додумывали музыку сфер, достраивали алтари, пририсовывали к интерьерам трещащие пучки маны. На экране ворожба реализуется в нюансах. Как то — блики от стробоскопов на подошвах кросс, союз В. Гайи Германики и chair bag’а на полу сквота, сальто поперек плацкарта, бегство вдоль амбиций. Хотя выбор танцоров на роли главных действующих лиц дает повод заподозрить в волшебнике фокусника: обычно актеры-непрофессионалы позволяют искать и смаковать баги в способе их существования в кадре. А тут, видите ли, каждому предустановлена утилита в виде самоконтролируемой фактуры. Не зря же артисты. Ну, если угодно, Михайлов тут скорее чревовещатель. Из эпицентра распада и собирания (иначе — пульсации) андерграундной тусовки прорывается его интонация. Сдержанная и, при этом, местами аккуратно мешкающая между соприсутствием и соучастием. Андерграундное объединение ведь обычно прочно из-за общности позы — и недолговечно из-за разности (не 100 минус 1, а 10 минус 9) импульсов. Р. Михайлов, собиратель этих импульсов, дает им хореографировать своими источниками. А что до размазанного влагой кадра — я в него вгляделся сквозь чужие слёзы. Девушка в костюме ангела, за пару минут до того танцующая в клубе софт-вариацию стриптиза, стоит в контровом свете напротив продюсера-хапуги в исполнении Фёдора Лаврова. Тот, пьяный, пускает слезу, сползает перед ней на колени, упрашивает её сесть в тонированный седан. Эмбиент, ангельские крылья, свёрнутые в 16:9 светомузыка и бузотерство. Краш-тест: цинизм и похоть берут разгон на стену плача, а цветок пустил корни в дуло и на мгновение смутил двигатель танка. Настолько извращенная, противоестественная нежность в этом кадре, что пока он длится — минуту, другую, третью — она, эта нежность, становится единственно верной. Единственной, имеющей право на существование пока тридевять земель непреодолимы. Как та нежность, с которой звероподобный Трэвис Бикль опекал Айрис в «Таксисте». Как та чуткость, с которой манерный головорез Михалков обнимал Ренату Литвинову в «Мне не больно». Как та нежность, с которой я на кадр-другой полюбил кино Романа Михайлова. С которой на жизнь-другую позволил чужим слезам стечь по моему предплечью и разогнуть мой локоть. И согнуть, когда придется им, локтем, подпереть голову и одолеть в дэнс-баттле дурные мысли, текущие с макушки по рукам.