Простофиля Ларс дожил до 70 и обнаружил, что миру он, кажется, впервые нужен больше, чем самому себе. При Паркинсоне застывает лицо, дрожат руки, барахлят мимика и моторика. Когда профилактика добра и зла у тебя завязана на нездоровой эгоцентрике, а ей перекрывает все выходы болезнь — это страшно. Надежду стоило бы потерять, не будь этот мужик стойким борцом с собственной тотальной несвободой. Потому что когда Триер запер болезнь в совершенстве — получилась «Нимфоманка». Панорама межвидовой борьбы творчества с разумом, стихии с пунктуальностью. Гений фон Триера — в его чистом и свободном изумлении перед метаморфозой капитана Ахава, превращенного своей погоней за Моби Диком в монстра. На протяжении десятилетий Ларс разыгрывал разные оттенки шока, которым вдруг — когда садятся телефон и наушники — награждает уединение с собственным рабством. В придурковатой комедии «Самый главный босс» Ларс периодически обращается к зрителю, отражаясь в стеклянных окнах, стоя с камерой в люльке для мытья небоскребов. Наблюдая за мельтешением офисных тараканов как бы извне — или посмеиваясь над собой, горе-демиургом, вынесенным за регламентированную трудовым кодексом и правилами приличия норму? Ему, гнусавящему анти-комедию, положение «свободного художника» кажется ущемленным паче статуса айтишника. Манифест «Догмы-95», отказ от него, шутка про Гитлера, нелепый видео-анонс о поисках девушки и фанатизм от Тарковского — не столько цепочка провокаций, сколько неудобные формы преклонения. Перед синефилами, уставшими ждать оседлавших новую волну выскочек; перед обществом, призывающим благоразумных классиков; перед фанатами, меркантильно фапающими на парвеню; перед зумерами, требующими спрессовать иронию и искренность во что-то одно; перед гигантами, с чьих плечей удобно поплевывать в вечность. Экстравагантный провокатор, анфант террибль европейской культуры — конформист? Нет. Первый и, может быть, единственный художник в этом проклятом технической грубостью искусстве кино, который выбрал раболепие, как форму самоосвобождения. Настолько глубока его молитва в адрес сразу и добра, и Бога, и идеалов формы и содержания, и низости, и небесных колоколов. Настолько задержалась в его рту, что застоялась. Превратилась из индульгенции во взрывпакет. Всего то и хотелось — вымолить для человечества Меланхолию. А мы ее благополучно проспали и проснулись в доме, который построил Джек. Потянулись мансардой, вздохнули карнизом и всосали — из микроволновки в легкие — кровь. Нам надо новый фильм Ларса, рабочее название которого «После», чтобы вообще заметить — а не потерлись ли нами тогда, в шалаше с Данст, Генсбур, Спурром, уставшие планеты? Долгих тебе молитв перед пропастью между тобой и нами, Ларс фон Триер.