Стратегия иранцев, которые в 1980-е—1990-е с головой окунулись в детское кино (цензура мешала говорить правду не на птичьем языке), работает и сейчас, с поправкой на другой культурный контекст. Хасан Хади снял в Ираке фильм «Президентский торт», получивший «Золотую камеру» за лучший дебют на прошлогоднем Каннском фесте. Картину о девочке, которой школьная жеребьевка велела печь торт для Саддама Хуссейна. Традиция такая. На верховного зодчего, подглядывающего за своей паствой с уличных стендов, дорожных указателей, стен спален, переводится весь мучной запас страны. В учебном заведении, кстати, дети поголовно бедны, преимущественно ютятся по халупам и хибарам, если не карманничают — перебиваются зернами. До класса добираются на утлых лодках, знаменитые «динары Саддама» (курс — 3000 за один бакс) усваивают по антиамериканской арифметике. У главной героини осталась только бабушка: когда глаза таки проглядывают сквозь морщины, она меряет ребёнка сухим взглядом и волочит ту в город, в приемную семью. Девочка бунтует, сбегает, рыщет по улицам в поисках горе-ингридиентов. Денег нет, есть оставшиеся от незнамо во что растворившегося отца хриплое радио и вставшие часы. Под мышкой — нежно любимый петух, то и дело понукаемый окружающими за сонливость и за то, что он не курица. В этом мире, цвЕта замешанных друг в друге мокроты и шоколадной пасты Nutella, идеология постоянно торпедирует частную жизнь. Разве что забывает производить адептов: доктринерство оказывается удобной ширмой для темных делишек. Скажем, учителя, чье упоение властью горделиво обрамлено рамочкой спущенного сверху наказа. Крадешь яблоки из школьных портфелей, дегустируешь для сатрапа потом и кровью добытые сласти, облизываешься на публичные порки — а грехи звякают о дно копилки, отверстие которой огранено парой лозунгов. Между словом «Слава» и словом «Саддаму» вырыт колодец, там злоупотреблениям уютно и тепло, их никто не трогает. Обычные же горожане улучают в заведенных порядках минутку на себя любимых. А там — на кого попадешь: кто-то скромно потрахивает беременную чужую жену в своей лавке посреди бела дня, кто-то нежно подталкивает ребёнка вглубь порно-кинотеатра. Оппозиция режиму — не столько картонные проповедники, но и полуподвальное зло. Оно, вы знаете, совьет себе гнездо где угодно, и своих выкормышей пристроит хоть на КПП (где собирают мзду на др диктатора), хоть в мечеть (где из-под носа, опущенного для намаза, утащат последний скарб). Не цветовая драматургия, не плотность пленочного изображения, не отказ автора показывать на крупных планах кого-либо, кроме внучки и бабули. Главный формальный изыск — округленные углы рамки кадра. Соотношению сторон 16:9 такое решение придает то ли статус портала в детскую сказку, то ли значение городской легенды, чьи элементы произвольно перемешиваются после каждого следующего воспроизведения. То и другое, вероятно, уместно, но окончательно морда сворачивается, когда вспоминаешь кто тут фокальный персонаж. Сознанию ребенка невдомек, что вокруг прорастает эрзац города-сада, плод любви бедности и лицемерия, созревший в чумной теплице. Сознание ребенка дотягивается до импульсов — кричалок, тумаков, гербов, — но не может объять первопричину. А вот же она! Лыбится в полупрофиль, осваивается на купюрах и эполетах, с достоинством выдерживает небрежные тычки кисточками (школьных двоечников наказывают — отчего же, раз это честь? — «подкраской» граффитированного Саддама). Вездесущий вождь баррикадируется в прямоугольнике плаката. Сопровождает тебя везде: даже справление нужды благословляет тет-а-тет. Но никакого панибратства, пока портрет очерчивает личное пространство президента твердыми линиями, блюдет неприкасаемость острыми углами. Чтобы ребёнок перестал служить символом надежды на будущее, его оптику стоит откорректировать согласно такой вот, почти квадратной, клетке. Где слева и справа непрестанно маячат границы, сонно прячущие минные поля. Округленность глаз, в которой мы подозреваем открытость миру (даже если доверие к нему подорвано), для главной героини эквивалентно наличию магического шара.