Читая «Мои друзья», роман пулитцеровского лауреата Матара Хишама, вспоминаю другого именинника. Как ни странно — Эрика Ромера. В книге речь идёт о взрослом ливийце, бродящем по Лондону и окидывающем взглядом свое прошлое. Там — потери, тоска по семье, мирные демонстрации под пулями, шепот «арабской весны». Постколониальный роман о бесконечной тренировке перед настоящей жизнью, которая уже не случится. Причем тут одно из лиц французской новой волны? Мне всегда казалось, что Морису Шереру (свой псевдоним он «сложил» из режиссёра Эрика фон Штрогейма и писателя Сакса Ромера) было бы уютно на Ближнем Востоке. И его фильмам тоже: там на средних планах действуют люди, которые вроде как переселились в современность из прошлых веков — но не успели распаковать вещи. Кто-то, вроде героя Трентиньяна в «Ночи у Мод», пока не спохватился. Кто-то, как студент в «Булочнице из Мансо», еще ленится. Герои, скажем, «…сказок» («Весенней», «Летней», «Осенней», «Зимней») уже сладко кемарят на картонных коробках с принтерами и микроволновками. В модульном жилье, где законсервировались старосветские привычки: одергивать взгляд от женских коленок, держать при себе сны и прятаться от тревог под абажуром. Темперамент Ромера родился во Франции, буржуазность вынесена в колонтитул каждого его фильма. И все же, в оппозиции мерных шагов героев и рваной неторопливости движений их душ есть нечто восточное. Или нечто свойственное тому редкому сорту людей, что бежали из узурпированного региона — Ливии, Марокко, Туниса и т.д., — но где-то на маршруте побега обронили самость. Герои Ромера, подобно таким вот политическим беженцам, сгребают в охапку детские воспоминания (сенсорные, вроде запаха мускуса и оливкового вкуса) и унаследованные от прежних тысячелетий нравы. Если такие герои встречаются — могут построить минарет и молча крепнуть. Окопаться на Брайтон-Бич, уминая икорку. Или избавиться от паранойи, различить побратима со шпиком путём колюще-режущих. Но чаще, что в кино Ромера, что в романе Хишама (и любого другого писателя-эмигранта), что в реальности, такие люди живут в одиночестве. В непрерывном предчувствии разоблачения. Не со стороны спецслужб, внешних разведок или другой агентуры, нет. Со стороны интерьеров, цветов, запахов: их нужно убедить в лояльности, заместить ими фантомы прошлой жизни, которые, увы, некуда выгнать. В конце концов, Франция 17-го столетия отстоит от Пятой республики так же далеко, как резиденция Каддафи в Триполи от Embankment Place эпохи Тэтчер. Постколониальность — это примета фильмов Ромера. То, что они сняты во Франции — ничего не меняет. Современный режиссеру человек уже вошёл в зависимость от предрассудка, уже подчинился транснациональным фабрикам развлечений. Уже колонизирован сырьевыми придатками, поп-культурой, газетными моралите. Кто-то, наперекор консьюмеризму, цензуре и рождаемому ими раболепию, меняет гражданство. Кто-то эмигрирует в соседнее столетие. Особо бдительные — в глубину веков. Это всегда на втором плане в его фильмах. А на первом? Потерянность, оторопь, замещение книксенами подавленной матершины. Герои, врущие себе. И автор, не обманывающий зрителя.