Дряблая кожа на руках. Пигментные пятна. Язык, не поспевающий за мыслью. Фантазия, отстающая от заводских настроек воображения. Сегментированная гениальность. Жан-Люк Годар на пороге своего ухода перебирает карточки с проектом будущего фильма. Водит пальцами по коллажам и аппликациям на картоне, объясняет собеседнику монтажные склейки и аудиовизуальные контрапункты. В мотивировки не вдается: съемочная группа L’histoire du “Scenario” вынуждена соглашаться с титаном, решающим — здесь цитата из Расина, здесь Прокофьев, здесь вырезка из выпуска новостей. Фильм сразу и обнажает перипетии метода, и иллюстрирует движение мысли мэтра, и, что важнее, показывает, как возраст оставляет свои отпечатки на творческом процессе. В размышлениях Годара появляются фризы, которое легко перепутать с цезурами, и на этом фоне решение об эвтаназии поистине горчит. Автор догадывается о своем несовершенстве — автор подгадывает свой последний час. Последние кадры человека, некогда навсегда изменившего грамматику кино, оказываются сняты за день до его добровольного ухода из жизни. И они, знаете, трогательны до одури: под бурчание МРТ-аппарата отчаянная монтажная фраза утыкается в фотографии — скуластой собаки, усталого морпеха, равнодушного детства на фоне зеленых массивов. Красивый жест: отказаться от умствований в пользу чистой метафизики. Вечную жизнь можно увидеть только из собственной конечности. РИП ЖЛГ.