Смотрел сегодня «Урчин», режиссёрский дебют Хариса Дикинсона, этакий feel good-пастиш на британскую традицию «драмы кухонных моек» (про люмпенизацию рабочего класса). В одном из эпизодов протагонист, загремев за решетку, застывает под напором тюремного душа, а камера ныряет в сток. Минует ржу промасленных труб и бесшовно упирается в вакуум, облюбованный медузами, морскими гадами и всякими микроорганизмами. Такой фортель фильму то ли арроггантность сообщает, то ли очень нежный символизм, которым режиссер-новичок пытается снабдить, как новозаветной начинкой, историю униженного и оскорбленного бомжа. Дикинсон здесь съезжает с колеи социального реализма, но по канализации не проложено рельс, и дрезина падает в утробу палп-теологии. Ещё до того, как Пазолини научил весь мир видеть в клошарах святых, толкая их в бордели и распиная на крестах, в Англии были свои «рассерженные». Пропоица Джон Осборн все написал про безнадегу, с которой нищие тридцатилетние, торгующие на рынках и ютящиеся по мансардным комнатам, пытались перековать мечи на орала. Тони Ричардсон, Линдсей Андерсон, Джек Клейтон и пр. до того размяли тему перед камерой, что пришедшие на смену режиссеры, вроде Кена Лоуча, до того затискали этот эспандер, что пришедшим на смену режиссерам, вроде Хариса Дикинсона, нечего прибавить. Римские катакомбы, которые иудеи завещали потомкам, сжались до ночлежек, муниципальных общаг, трейлеров посреди Metropolitan Green Belt. Путь к истовой одухотворенности выстлан дорожками дешевого кокаина, бессмысленными и беспощадными программами по социальной реабилитации и прочими судорогами грехопадения. Видели, зевали. Теперь, правда, от такого кино может пасти свежестью на фоне злых братьев-близнецов, тульп по ту сторону стола для пинг-понга. Марти Суприма в одноименном хите ежедневный матчмейкинг и отсутствие ту ду листа приводят к катарсису, пусть к издержкам режиссером Сэфди отнесены, всего лишь, горы трупов, и укрепление религии достигаторства. В фильме Дикинсона, режиссера пожиже, недостача хайлайтов компенсируется вышеобозначенной канонизацией другого инфантила. Тот, в отличии от Марти, замер в супер-позиции: плюется монологами о мире, который вытирает об него ноги, и тут же охотно становится агентом насилия, безжалостности, всех ядерных стереотипов о маргиналах. Чем зарабатывает путевку во вненаходимость, в тот самый, описанный в первом абзаце, вакуум, куда герой, сыгранный режиссером, благополучно его и выдворяет. Чем ниже, стало быть, тем ближе к Богу. И такой консервативный месседж внезапно может воспрять из пыли, пока (формально блестящий!) фильм Сэфди множит аттракционами неоднозначности про эгоизм, пассионарность и непротивление амбициям семейными ценностями. Да, время у нас турбулентное, но никто не запретит купине не опаляться. Завтра напишу про неожиданную "тоннельную", "сточную" рифму, схваченную альманахом, показанным в "Старом Коне".