Милый новый Джармуш. Необязательный, обаятельный. Старорежимный, репетативный, модернистский. Три новеллы о неловкости промеж отцов и детей, смонтированные будто на доске Уиджи. С хрипотцой, как у Тома Уэйтса, скрежещут шестерни сырых межпоколенческих диалогов. Где-то вдрызг нелепых, где-то — истерически пустых. Визуальная каузальность — в стакане воды, «роллексах» на кистях, передних сидениях автомобилей, бордовой одежде — ввергает в медитацию. Бланшетт, Драйвер, Рэмплинг и проч., отвоевав себе море пространства (Джармуш не стесняется режиссировать экономно), рады оказаться старыми-добрыми актерами. Мыслящими тростниками то бишь, которые балуются с акцентами, ужимками, но умело сдерживают выразительность в ежовых рукавицах. Джармуш с «Отец, мать, сестра, брат», как и Панахи с «Простой случайностью», исправно несвоевременен — по киноязыку и режиссерской модели. Правда, там, где иранец прямодушно ныряет в устье наивного искусства прямого действия, американец вдруг врачует. Смешливо кивает в повисшие в воздухе, между тобой и родителями (братьями, сёстрами, детьми), болевые точки. Это, своего рода, иглотерапия: три новеллы — три участка тела, от которых расходятся волны спазмов. Множить истории, искать тот самый, саднящий лично у него пунктум — задача зрителя.