Дженифер Лоуренс проходит курс «рассинхронизации» в Die My Love. Линн Рэмси хочется пожурить за то, что она поперлась (и зрителя за собой потащила) в финальный эпизод, в котором чащоба психики полыхает уже буквалистски. Предваряющая финал псевдо-ремиссия куда страшнее: углы кадров, в которых заперта тульпа семейной идиллии, курчавятся, предательски покрываются патиной. И все равно, несмотря на компромисс автора с рассеянной публикой, кино радикальное. Лоуренс входит в кадр будто из ниоткуда, Паттинсон вызывает нервные смешки узнавания и понимающего презрения. Это комедия, по большому счету, положений: мир вольготно пристроился сзади, ментальное здоровье встало раком. Зритель кается за то, что катится вслед за героиней, во тьму, обхахатывая пригорок. В обложку своего блокнота, в хронофотографию Эдварда Мейбриджа (ту самую, с лошадью) Лоуренс усердно втыкает карандаш: силится, будто, сидя в дурке изобрести дополнительную склейку, прошмыгнуть в оную, сбежать из нарратива. На бумаге буквы, в паузах между ними — дереализация, мешающая дальше ковылять строке, абзацу, жизни. Мысли врассыпную, вслед за словами любимой песни и лицами близких. Ещё можно угадать в окружающем мире следы «Пустошей» Т. Малика или линчевского «Головы-ластика», но внятность твоих предыдущего и следующего дней обезображена прострацией. Хорошо ещё, если в вожатые твоего пионер-лагеря смерти наймется Линн Рэмси. Получится настоящее кино.