Недавно обсуждали Кракауэра, а этой ночью, в ошпаренной дружеской квартире, перед поездом в Питер, мне приснился пароход. Он вез меня из Лиссабона в американские Штаты. На борту был не только уставший Зигфрид с женой, но и Петер — француз с венгерскими корнями. Ещё вчера они с матерью улепетывали из Парижа от нацистов, сегодня — он в моем сне, разбрасывается кутикулами и соплями. Простуженно молчит, косится и взглядом рассказывает свою историю побега: от отца-выпивохи, к Стравинскому, от прононса, осмеянного лицеистами, в автофикшн Сьюзан Сонтаг. Во сне я уже знаю об их дружбе, о том, как же легко в Калифорнии раздобыть предлог повзрослеть наполовину. Подросткам выдают права с 16 лет, пусть у матери нет и намёка на авто; подросткам открыта нега фланерства — музыкальные магазины, собрания литературной классики по 95 центов за шт, кинотеатры не только с «Мальтийским соколом», но и с «Детьми Райка»; подростки могут курить и воображать себя Панчо Вильо или Lone Ranger’ом. Сносить вечера с семьей у барбекю, влюбляться под выходки Джона Кейджа, держаться за руки, завалившись в гости к Томасу Манну. Долговязый юный беженец, повзрослевший назло вишистам, укоряет меня в трюме парохода, чтобы затем интенсивно скоротать юность. Заметить расточительность тинейджерства, ею насладиться — и пропасть за спинами других пассажиров, разнообразных Кракауэров и Шагалов. Ночь в Лиссабоне пока раскавычена, а мы с Петером уже понимаем — она может быть бесконечной и суицидальной, как в ремарковском романе. В ней нельзя задерживаться. Спохватываюсь: корабль качает. А Петер велит мигрировать из отупляющего Нигде в реальность. Где я проснусь и сделаю кошке жилище на декабрь, в который ей придётся родить котят. Распорю порванные брюки, утрамбую их в объемную коробку из-под обуви, пролью на неё утренний кофе. И наконец то захочу жить, гулять по заброшенному пионер-лагерю, отвечать людям в личку и называть цвета, в которые выкрашен мир, так, чтобы со мной соглашались. Допишу текст про Ольгу Наруцкую. Снова научусь читать чужие буквы, не спотыкаясь посередине каждого абзаца. Выйду из этого бесконечного кошмара с благодарностью к Петеру — соседу по трюму, который, в отличие от меня, доедет до реальности. И оттуда научит меня, наконец, не только лишь фигурировать, что в чужих, что в своей судьбах. Общаться, присутствовать, не жаловаться. Жить. (Петер был похож на актера Дорлиака)