Парадокс позднего Льва Кулешова — в первых пяти минутах фильма «Сибиряки» (1940). Открывается картина узорами на льду, покрытыми снегом деревьями, узкоколейкой в сугробах. И все под щипающий глаз монтажный ритм, авангардистский. По Сибири как будто ещё не прогулялась борьба с формализмом, хотя только туда оный и вёл. Тут же — сцена новогодней елки у детей. Приехал председатель колхоза им. Сталина, благодарит «товарищей школьников» за прилежность, раздаривает подарки. Аплодисменты рвут перепонки, когда девочке вручат, хмммм, кусок ткани. Потом будут и бинокль, и берданка, а Хохлова в углу скрючится от хохота. Бравурности в этих общих планах хоть отбавляй, детишки на крупных — интернациональны, воспитательница заводит мажорную песню. Никакой тут иронии. А как же Лев Владимирович к этим контрастам пришел, почему единственное в них теперь, под шумок становления «большого стиля», смог шифроваться художник-экспериментатор — поговорим завтра. В «ГЭС-2». И посмотрим куда более острого (не без Эзопова слога) «Великого утешителя». Вход бесплатный.