Вокруг Каспия

Где-то с начала 2020-х, с подачи экономиста Якова Миркина "иранскую модель" стали предлагать как некую оценочную планку трансформации для российской экономики, активно вступающую на мобилизационные рельсы. Но это, по большому счёту, игра слов. Своеобразный переход от термина "импортозамещение" к чему-то более серьезному, отражающему новый этап. Нужно было дать какое-то публицистическое название современному, более-менее успешному (справляющимся с вызовами) варианту экономики с государственным доминированием. Но если оглядеться, к середине 2020-х вариантов подобного рода увеличения доли государства, вплоть до полного доминирования в большинстве сфер, уже не просто много - это мейнстрим. Исходя из конкретного индивидуального опыта и социо-культурных традиций, ведущие государства мира встали на путь мобилизационной экономики, снижая зависимости от глобального (внешнего) рынка, начиная с пандемии. Китайская модель, наилучший в Азии вариант мобилизационной экономики, наиболее рыночный ее вариант, в сравнении, допустим, с северо-корейской. Но точнее говорить о мобилизационной модели в "применении к .." западной, к либеральной, к социалистической, к теократической.. Признаки у всех приблизительно одинаковые, но положения на шкале этого движения различные. Каковы общие критерии: - значительная часть ключевых ресурсов (материальных, финансовых, кадровых) подчиняется напрямую государственному сектору; - увеличение различных дефицитов: от сырья до компонентов сборки товаров и продукции, на фоне роста спроса военной продукции; - централизация финансов - в динамике, от ускорения роста налогов до повышения роли бюджета и госинвестиций. Частный сектор, все более "уполномоченный" властями, повсеместное расширение крупных компаний исключительно под контролем национального госрегулятора; - ограничения на перемещения и обмены (закрытие границ, ужесточение миграционной политики, контроль интернета, сворачивание зарубежных образовательных программ); - принудительное изъятие собственности и "репрессивизация" правой деятельности (ужесточение ответственности и наказаний); - расширение сферы регулируемых цен и регулируемого потребительского рынка; - формирование в политическом пространстве правящей группы или партии обязательной доминирующей идеологии; - и т.д. Нюанс был в том, что до начала 2020-х такая модель считалась чем-то исключительным на фоне более-менее либерального мира. Теперь в свете увеличения числа конфликтов и ужесточения международной ситуации - это мейнстрим. Иранская модель, уникальна как и любая другая, имеющая собственный специфический путь накопления ошибок и адаптации к внешним вызовам. Другие дело, что иранская модель находится в мобилизационном режиме более 45 лет (условно говоря, с января 1978 года, начала исламской революции). Но и динамика трансформации в Иране происходит в широком диапазоне: факторы закручивания гаек компенсируются ослаблениями догматических постулатов, постоянно присутствуя в иранской системе, взаимно балансируя устойчивость власти. В качестве примера, можно посмотреть на расширение роли женщин в руководстве на министерском уровне. Первый такой опыт, после революции произошел в правительстве Ахмадинежада в 2009 (министр здравоохранения). Личность Пезешкиана тоже в значительной степени фактор трансформации власти для сохранения устойчивости. Наверняка и после текущих событий помимо репрессивных действий проявятся факторы либерализации, ослабления догматических постулатов.