«Нижеследующие страницы содержат все то, что я помню, а также все то, что я сумел узнать о своем отце, матери, сестре, бабушке и дедушке по отцовской линии, двух дядях и двоюродной бабушке, которые погибли в Освенциме в 1943 и 1944 годах. Оттуда вернулась лишь одна двоюродная тетя. Они сгинули, когда мне было пять с половиной лет. Собранные здесь факты, даже образующие целую россыпь мелких отложений, слишком лакунарны для живописания каких-то портретов, и попытка связать их в рассказ привела бы к чистому вымыслу. Он, в частности, подразумевал бы, что отсутствие и пустоту можно выразить. "Факты, а не причины моей ущербности", — как отмечала Алехандра Писарник в своих "Дневниках". Итак, книга составлена из воспоминаний и еще в большей степени из лакун, немоты и забвения», — пишет один из самых интересных французских писателей ХХ века Марсель Коэн (1937–2026) в предисловии к своей документальной повести «На внутренней сцене. Факты». Отсутствие, лакуна, изъятие, дыра — главные источники посттравматического нарратива и «W, или Воспоминание детства» Жоржа Перека, и «Тсс... История одного детства» Рэймона Федермана. «Мой долг, если уж на то пошло, в том, чтобы заполнять великую дыру отсутствия, которую мать выкопала во мне» (Федерман). «В первую очередь, ту эпоху характеризует отсутствие привязок: воспоминания о ней — это вырванные из пустоты куски жизни. Никаких швартовых. Ничто не закрепляет, ничто не фиксирует. Почти ничто не узаконивает. Никакой хронологии, не считая той, которую я со временем произвольно реконструировал» (Перек). «На внутренней сцене» Коэна — в ряду этих книг: это обрывочные детские воспоминания о родственниках, которые погибли в лагере уничтожения, чередующиеся с попытками реконструкции немногочисленных известных фактов их жизни. Коэн ставит себе формальное ограничение писать как бы через призму нескольких уцелевших вещей, принадлежавших убитым. Ничего сверх этого. Ни капли художественного вымысла, никаких стилистических изысков. Здесь сказалось главное свойство «фактологической» прозы Коэна вообще — недоверие к литературности. Эта не-литературность болезненно коррелирует с пустотностью его воспоминаний, их карстовой природой, чреватой провалами в бездну молчания.