Документальная повесть «На внутренней сцене. Факты» Марселя Коэна написана о его семье, сгинувшей в Освенциме, когда автору было пять лет. О маме, папе, бабушке, дедушке, дядях, двоюродной бабушке. Она соткана из воспоминаний, лакун, забвения и немоты. Не преувеличивает ли писатель власть маленьких бумажных параллелепипедов, которые скапливаются вокруг него? Разве в них не тонет — также верно, как и в молчании, — то, что казалось столь необходимо сохранить? Писатель не допускает мысли, что эти маленькие стелы, приставленные друг к другу в книжных шкафах, могут потерять всякое значение. Достаточно пройтись взглядом по корешкам, дабы понять, что желание найти форму для бесформенного останется ясным посланием, даже если сами книги станут невнятными. — предисловие автора Ещё раз никогда больше Она соткана из: пустого плетёного сундука, где можно спрятаться; воротничка, сковывающего ряженого; неестественной улыбки на первой фотографии; лежания на полу с раскинутыми руками (потому что умирают только в фигуре распятия); предательского скрипа паркета; кожаной сумки пошет, пропитанной ее запахом. Это попытка упорядочить отсутствие, найти форму для того, что формы иметь не может. Никогда больше ещё раз За несколько минут до начала церемонии произошло событие, которое я не могу предвидеть. На третьем этаже две медсестры настежь открыли окно, за которым когда-то стояла Мари (мать). То, что в моем воспоминании это окно оставалось так долго закрытым и что оно могло открыться с такой лёгкостью, меня не только ошеломило: скрип оконных створок и скрежет шпингалета, прекрасно доносившиеся до тротуара, где я находился, показались мне кощунственными. Значительное расстояние, о котором я помнил, упразднилось, причем так, что я мог обратиться к медсёстрам, даже не повышая голоса. За какие-то доли секунды я ясно осознал, что две молодые женщины, застывшие в створе окна, чтобы послушать речи, не имели никакого права находиться там. Они не имели права быть столь молодыми, столь бестактными, столь невинно-простодушными. Меня на миг захлестнула ярость. — на Фонтанке, 15 Пушкинской, 10 и wordorder.ru