Ад — это другие, написал однажды Жан-Поль Сартр. Другие — это я сам, дополнил бы его Яков Друскин. Ад Друскина населен им самим, его чужими, пустыми, мертвыми двойниками. Его задача — «отрезать себя от себя самого», как пишет он в дневнике. Другими словами, он должен выйти из фазы зеркала, порвать всякую связь с отчуждающим его образом. Однако, делая это, он уничтожает не только место, где обитал он сам, но, говоря словами Бахтина, посвятившему в работе «Автор и герой в эстетической деятельности» «смотрению на себя в зеркале» немало интереснейших строк, «любого возможного другого, с помощью которого пытаемся найти ценностную позицию по отношению к себе самому». «После отрезания ничего не должно остаться», — категорически пишет Друскин. Останется лишь одно — «интенция к маме», то жало в плоть, которым обернулось для него ее отсутствие. «Связь с мамой осталась как боль, как жало в плоть, и всегда должно быть, чтобы было постоянное бдение — вера и Бог», — пишет он. Связь с Богом гарантируется ему теперь, как видим, не теми фигурами, которые находит он в воображаемом зазеркалье, но лишь той болью, тем «жалом в плоть», той «болью бытия», которую смерть матери позволили ему ощутить. Больше того: выйдя из зеркала, он утрачивает и укорененный в образной сфере, в представлениях «я», язык, который его с Богом связывает. Молитва, которая навязчивым, постоянным рефреном возникает в ранних, последующих за смертью матери записях, звучит так: «Готт. Готтеньки. Обрах Монес. Афтун». «По-видимому, из молитвы, которую мать слышала в детстве», — комментирует эти загадочные слова Лидия Семеновна Друскина. Другое пояснение дает сам философ: «Когда я раз спросил у мамы, что значит Обрах, Монес и Афтун, мама сказала: сжалься и вверху, по-видимому: Ты, Сущий на небесех, сжалься». Александр Черноглазов. Прощание с мамой Заметки к трактату Якова Друскина «Видение невидения». Из книги «Откровение Фомы Неверующего». Новинка на сайте издательства.