Я часто читаю по ночам, когда меня мучает бессонница. В одну из таких ночей я открыл «Одиссею» в новом переводе Григория Стариковского. Перевод мне понравился. Без гекзаметра текст «Одиссеи» не стал хуже; скорее, просто другим. Стариковский не перечеркивает достижения предшественников (Жуковского, Вересаева и др.), а привносит в созданную ими традицию языковой опыт прозы XX века. Но отнюдь не ту прозу, о которой многие могли подумать. В послесловии Стариковский пишет, что стиль Альбера Камю, Варлама Шаламова и Кормака Маккарти — писателей, которые лаконично и сдержанно описывали опыт экстремального насилия или даже расчеловечивания, — куда ближе древнегреческому оригиналу, нежели сентиментально-романтический перевод с гекзаметром. Эта прозаическая сдержанность, даже отстраненность в новом переводе действительно чувствуется. Я задумался, кто бы мог талантливо экранизировать такую «Одиссею». Мне на ум пришел один из моих любимых режиссеров — Робер Брессон. Тем более что у Брессона есть две замечательные картины на историко-мифические сюжеты: «Процесс Жанны д’Арк» (1962) и «Ланселот Озерный» (1974). Обе — образцы минимализма. Брессон оставил значительную часть баталий, экшена за кадром. Внимание зрителя он фокусирует на предсмертных днях Жанны и Ланселота — и то максимально сухо, без лишних эмоций. Сходным образом Шаламов и Маккарти заставляют читателя думать о том, что осталось за словами. Вот и я, погрузившись в новый перевод «Одиссеи», задумался не о мифе, не об экшене, не о величии этой истории, не о цвете кожи Елены, а о хрупкости человеческой судьбы: судьбы Одиссея — воина, пропавшего без вести, — и Телемаха — юноши, которому нужно обрести мужество, чтобы разузнать судьбу отца. О них я задумался, за них я переживал очередной бессонной летней ночью.