jaromirhladikpress

Элвин Люсье Музыка 109. Заметки об экспериментальной музыке https://jaromirhladik.com/tproduct/639376944-358608779551-muzika-109-zametki-ob-eksperimentalnoi-m «I Am Sitting in a Room» Однажды осенью 1968 года я встретил Эдмонда Дьюэна в коридоре музыкального факультета Брандейского университета. Во время разговора он обмолвился о том, что профессор из Массачусетского технологического института по фамилии Бозе только что закончил лекцию, в которой описал интересный способ тестирования спроектированных им колонок. Он записывал звук колонок и повторно прогонял его через них, чтобы проверить насколько их амплитудно-частотная характеристика была плоской. Это всё, что я помню из нашего разговора. Я ухватился за эту идею и решил провести несколько предварительных экспериментов в одной из электронных студий Брандейского университета. Я создавал разные звуки, записывал их, снова воспроизводил, и так далее. Результат получался резким: у комнаты была слишком яркая акустика. Весной 1969 года я жил в Миддлтауне, Коннектикут, по адресу Хай-стрит, 454. Я вел весенний семестр в Уэслианском университете. Мрачная нора, университеты такие снимают для почасовиков. В квартире был лохматый зеленый ковер, тяжелые занавески на окнах и старое кресло. Я упоминаю об этом, потому что они влияли на акустику комнаты. На кухне была одна кастрюля, сковорода и кофейная чашка. Но меня это устраивало; я был один и питался в основном в кафе. Однажды вечером я одолжил на музыкальном факультете два магнитофона «Nagra». Факультет приобрел их для этнологической полевой работы. В то время аппараты «Nagra» были sine qua non в индустрии звукозаписи. Это были лучшие переносные катушечные магнитофоны для кино и полевых записей. Любой голливудский вестерн, который вы видели, был скорее всего записан на «Nagra». Это были красивые аппараты. У меня был микрофон «Bever», одна колонка «KLH» и усилитель «Dynaco». Я поставил микрофон в гостиной, уселся в кресло и написал текст, в котором объяснил, что собираюсь делать. В те дни сам процесс сочинения нередко становился содержанием вещи. Я помню танцовщицу из «Judson Dance Theatre» — по-моему, это была Триша Браун, — она описывала свои движения, одновременно совершая их. Я решил, что в моей работе не будет поэтического или эстетического измерения. Искусство здесь не было главным. Я поставил оба аппарата на стол в коридоре, чтобы катушки не шумели. Выключил из розетки холодильник, отопление, дождался, пока трубы не остынут и в комнате не станет тихо. Подождал, пока в 11 часов не закрылся близлежащий бар, «The Three Coins». Шел снег, так что за окном было относительно тихо. Машин было немного. Я вышел в коридор, включил магнитофон и, вернувшись в гостиную, прочитал текст в микрофон. Закончив, я вышел в коридор, остановил запись, перемотал пленку и прослушал в наушниках то, что получилось. Уровень записи был хороший. Ничего не зашкаливало. Иначе получились бы искажения. Я поставил запись на второй магнитофон, который был подключен через усилитель к колонке. Я поставил колонку на кресло, где только что сидел. Мне хотелось, чтобы копия моего голоса звучала максимально похоже на него, словно я сам сижу в комнате. Я вышел из комнаты и проиграл эту копию в комнате, записав ее на первый магнитофон. Я повторял эту последовательность действий, пока у меня не набралось шестнадцать версий — оригинальная и пятнадцать копий. Я занимался этим всю ночь. По мере того, как происходил этот процесс, на записи проступали резонансы комнаты; речь стала неразличимой. Речь стала музыкой. Это была магия. Я выбрал речь для проверки пространства, потому что у нее богатая звуковая гамма. Там есть основные тоны (форманты) и множество шумов — п, т, с, к. Важнее всего было избежать поэтических ассоциаций — связи со стихами, молитвами, чем-то, имеющим высокую эстетическую ценность. Я понимал, что это будет только мешать. Я хотел, чтобы превалировало акустическое исследование пространства, чтобы постепенная трансформация акустики комнаты стала основной идеей пьесы.