Имперский анархист 🏴‍☠

Меня нередко спрашивают: почему я столько лет выступаю за демонтаж памятника Тарасу Шевченко в Донецке? Откуда эта неприязнь к человеку, которого представляют чуть ли не безобидным малороссийским поэтом и художником? К человеку, писавшему дневники по-русски, жившему в русской культурной среде, вовсе не похожему на карикатурного врага России? Отвечу прямо: дело давно не в самом Тарасе Григорьевиче. Исторический Шевченко — это одно. Памятник Шевченко как знак, как политический символ, как культовый объект определённой идеологии — совсем другое. Людей в истории часто используют после смерти так, как они сами, возможно, никогда бы себя использовать не позволили. Их превращают в знамёна, в лозунги, в идолов. И судят уже не по письмам, не по дневникам и не по оттенкам давно ушедшей эпохи, а по тому, что под этим знаменем делают сегодня. Шевченко был превращён в центральный символ украинского национализма. Причём парадокс истории состоит в том, что во многом этот культ создавался и укреплялся советской, большевистской машиной. Именно она тиражировала его образ, расставляла памятники, канонизировала нужную интерпретацию поэта, выращивала из культурной фигуры политический тотем. А потом этот тотем оказался в руках тех, кто объявил войну всему русскому — языку, памяти, культуре, исторической преемственности. Под бюстами и памятниками Шевченко собирались не любители живописи и поэзии. Там собирались активисты, требовавшие вытеснить русское имя, русский язык, русскую историю. Там формировался ритуал принадлежности: кто «свой», кто «чужой», кому здесь жить, а кому — исчезнуть. И потому памятники подобного рода в русских городах воспринимаются уже не как нейтральная культурная деталь. Они стоят как старые межевые столбы, оставленные чужой идеологией. Как отметки пространства, которое когда-то пытались перекодировать: внушить ему, что оно не русское, что его память вторична, что оно обязано отказаться от самого себя. Можно бесконечно спорить: был ли Шевченко искренне русским человеком своей эпохи, малороссом, сторонником отдельности или просто человеком, которого позднее приспособили под чужие задачи. Но для современного символа это уже не главное. Главное — что означает этот образ сейчас. Когда-то свастика была древним знаком солнца, жизни и удачи. Но сегодня никто не предлагает рассматривать её исключительно в этнографическом контексте. Потому что исторический смысл был вытеснен другим — тем, который знак приобрёл в XX веке. Так же и здесь. Памятник — не учебник литературы. Это публичное заявление. Это знак того, чья историческая воля признаётся на этой земле. Поэтому вопрос о демонтаже таких монументов — не вопрос ненависти к поэту. Это вопрос освобождения пространства от символов идеологии, которая десятилетиями работала на отчуждение Донбасса от России. Память о литературе должна жить в книгах, музеях, исследованиях, спорах историков. Но политические идолы, поставленные как знаки чужого национального проекта, не обязаны оставаться на русской земле. Их место — там, где их смысл разделяют и где их культ считают своим.